— И компас у меня. Только бы не подвёл.
Жора Сомов, копавшийся в рюкзаке, вытащил банку с лыжной мазью, его круглое лицо, раскрасневшееся, выражало деловитую суету. Он встряхнул банку, проверяя, полная ли, и пробормотал, его карие глаза, обычно озорные, прищурились от холода:
— Мазь на месте, термос полный. Эй, Серега, топор не забыл? А то в тайге без него — как без рук.
— Не учи учёного, — буркнул Сергей, затягивая ремень на чехле топора. Блеск металла, выхваченный светом фонарика «жучок», лежащего на столе, сверкнул, как молния, и Сергей удовлетворённо кивнул.
Римма, уже собранная, стояла у двери, её бледное лицо, строгое и спокойное, не выдавало усталости, хотя тени под глазами говорили о бессонной ночи. Она поправила пучок тёмных волос и бросила, её голос, ровный и уверенный, прозвучал как команда:
— Хватит болтать, товарищи. Рюкзаки на плечи, и к выходу. Грузовик ждать не будет.
Павел Орлов, сидевший у окна, молча затягивал ремни рюкзака. Его худое лицо, с острыми скулами, было напряжённым, а тёмные глаза, глубоко посаженные, смотрели на улицу, где серое утро медленно разгоняло тьму. Он сжимал «Справочник коротковолновика», его пальцы, тонкие и дрожащие, выдавали нервозность, но он ничего не сказал, лишь бросил быстрый взгляд на Дмитрия.
Дмитрий Волков, уже в тулупе, стоял у печи, проверяя верёвку. Его обветренное лицо, с грубым шрамом над бровью, было неподвижным, а тёмные глаза, цепкие и внимательные, скользнули по группе, оценивая их готовность. Он затянул узел с глухим щелчком и коротко бросил, его голос, хриплый и низкий, резанул тишину:
— Документы, лыжи, топоры. Всё? Тогда вперёд.
Виктор, закончив проверку, поднял рюкзак, его руки, узловатые и сильные, двигались быстро, а серые глаза, блестящие в утреннем свете, были полны решимости. Он посмотрел на группу, его голос, твёрдый и тёплый, прозвучал как последний приказ:
— Ничего не забыли? Тогда идём. Тайга нас ждёт.
Изба гудела: ремни щелкали, рюкзаки скрипели, половицы стонали под шагами. Луч фонарика, лежащего на столе, выхватывал детали: брезентовые чехлы, блеск металла топоров, лыжные крепления, сложенные документы. За окном серое небо медленно светлело, но Ивдель оставался холодным, его заснеженные улицы, видимые сквозь морозные узоры, казались последним рубежом перед дикой тайгой. Группа, собранная и нетерпеливая, двигалась к двери, их дыхание, клубящееся паром, смешивалось с утренним холодом, а сердца бились быстрее, чувствуя, что этот день — последний перед шагом в неизвестность.
Утро в Ивделе было холодным и серым, словно город, затаив дыхание, провожал группу в неизвестность. Изба, что на одну ночь стала их оплотом, скрипела дверью, выпуская путников на заснеженное крыльцо, где мороз щипал щёки, а дыхание вырывалось густыми облаками пара, растворяющимися в ледяном воздухе. Бревенчатые стены, потемневшие от времени, казались ещё мрачнее в тусклом свете, а резные наличники, простые и грубые, обрамляли окна, за которыми угасший свет печи оставил лишь тени. Улица перед избой, заваленная свежим снегом, искрилась под редкими лучами солнца, пробивавшимися сквозь тяжёлое, свинцовое небо. Следы на снегу, оставленные ранними прохожими, путались в сугробах, а далёкий лай собак вплетался в скрип деревянных тротуаров, напоминая, что Ивдель, несмотря на тишину, никогда не спит.
Группа, нагруженная рюкзаками, стояла на крыльце, их фигуры, закутанные в тулупы и штормовки, отбрасывали длинные тени на снег. Виктор Морозов, высокий и широкоплечий, поправил ремень рюкзака, его обветренное лицо, изрезанное морщинами, было суровым, но серые глаза, цепкие и внимательные, светились решимостью. Седые волосы, выбившиеся из-под шапки, искрились инеем, а его голос, низкий и твёрдый, разрезал морозную тишину:
— Все готовы? Грузовик скоро будет. Не отставайте.
Аня Петрова, затягивая шарф, фыркнула, её рыжие кудри, выбивающиеся из-под шапки, дрожали на ветру. Её веснушчатое лицо, раскрасневшееся от холода, выражало смесь нетерпения и лёгкой грусти, а зелёные глаза, обычно озорные, теперь были прищурены, словно она пыталась разглядеть что-то в серой дымке. Она топнула валенком, оставив глубокий след на снегу, и пробормотала:
— Прощай, «оплот». Тепло было, а всё равно не по себе. Как будто мы тут чужие.
Сергей Белов, перекинув лыжи через плечо, хмыкнул, его широкое лицо, обветренное и красное, осветилось кривой улыбкой. Его могучие плечи, обтянутые свитером, напряглись под весом рюкзака, а густые брови, припорошенные снегом, поднялись в ответ: