— Чужие, не чужие, а спать было мягко. Теперь в тайге будем мечтать об этой дыре.
Лена Белякова, стоя чуть в стороне, прижимала к груди рюкзак, её тонкое лицо, бледное и задумчивое, казалось почти прозрачным в утреннем свете. Её серые глаза, большие и глубокие, смотрели на избу, словно она хотела запомнить её навсегда. Платок, завязанный под подбородком, слегка съехал, открывая светлые пряди, и она тихо сказала, её голос, мягкий и дрожащий, был едва слышен:
— Последний дом... Дальше только снег и деревья.
Жора Сомов, маленький и юркий, уже спустился с крыльца, его круглое лицо, раскрасневшееся, выражало деловитую суету. Он проверил термос, встряхнув его, и бросил, его карие глаза, прищуренные от холода, блестели:
— Снег, деревья, да ещё и холод собачий. Эй, Николай, компас не забыл? А то заблудимся, как в сказке.
Николай Тихонов, аккуратно поправляя очки, шагнул следом, его бледное лицо, сосредоточенное и чуть хмурое, выражало лёгкое раздражение. Он похлопал по брезентовой папке, где лежала карта, и ответил, его голос, тихий, но твёрдый, звучал деловито:
— Не забыл. И ты свой термос держи крепче, а то опять прольёшь.
Римма, стоя у двери, поправляла пучок тёмных волос, её бледное лицо, строгое и спокойное, не выдавало усталости, хотя тени под глазами говорили о бессонной ночи. Она бросила взгляд на группу и сказала, её голос, ровный и уверенный, прозвучал как команда:
— Хватит болтать. Рюкзаки проверили? Тогда вперёд, нечего тянуть.
Павел Орлов, сгорбившись под рюкзаком, стоял молча, его худое лицо, с острыми скулами, было напряжённым, а тёмные глаза, глубоко посаженные, смотрели на улицу, где серое утро растворяло тени домов. Он сжимал «Справочник коротковолновика», его пальцы, тонкие и дрожащие, выдавали нервозность, но он лишь кивнул, когда Виктор бросил на него взгляд.
Дмитрий Волков, замыкавший группу, вышел последним, его массивная фигура в тулупе казалась высеченной из камня. Его обветренное лицо, с грубым шрамом над бровью, было неподвижным, а тёмные глаза, цепкие и внимательные, скользнули по избе, улице, товарищам. Он молчал, но его присутствие, тяжёлое и властное, подгоняло всех без слов.
Дверь избы скрипнула, и на пороге появилась хозяйка — коренастая женщина с лицом, похожим на сморщенное яблоко, и острыми глазами, что буравили группу. Её тёмный платок был туго завязан, а ватник, потёртый, свисал с плеч. Она скрестила руки и буркнула, её голос, хриплый и резкий, прозвучал как прощание:
— Идите, да не шумите. И топайте быстрее, грузовик ждать не любит.
Виктор кивнул, его серые глаза встретились с её взглядом, и он сказал, его голос, твёрдый и тёплый, был полон уважения:
— Спасибо за приют. Не поминайте лихом.
Хозяйка лишь хмыкнула, её губы сжались в тонкую линию, и она отступила в сени, захлопнув дверь с глухим стуком. Изба осталась позади, её бревенчатые стены, покрытые инеем, казались последним бастионом цивилизации, который они покидали, уходя в холодное утро.
Группа двинулась по улице, их валенки оставляли глубокие следы на свежем снегу, а рюкзаки скрипели под тяжестью снаряжения. Пар от дыхания клубился в воздухе, смешиваясь с морозной дымкой, а лыжи, перекинутые через плечи, покачивались в такт шагам. Улица Ивделя, узкая и сдавленная домами, была тихой, но её тишина была живой, настороженной, словно город провожал их взглядом. Силуэты заборов, сугробы, редкие прохожие, закутанные в тулупы, мелькали в сером свете, а далёкий лай собак напоминал, что они уходят из мира, где ещё есть тепло, в мир, где правят снег и тайга.
Аня, шедшая рядом с Леной, тихо сказала, её голос, приглушённый шарфом, был полон странной смеси решимости и грусти:
— Всё, Лен. Прощай, тепло. Теперь только мы и тайга.
Лена кивнула, её серые глаза, блестящие, посмотрели на избу, что растворялась в утренней дымке. Она сильнее прижала рюкзак и прошептала, почти для себя:
— Только бы вернуться.
Группа шагала вперёд, их следы на снегу тянулись за ними, как нить, связывающая их с последним пристанищем. Ивдель провожал их молчанием, а впереди, за серым горизонтом, ждала тайга — холодная, необъятная и равнодушная.
Улица Ивделя, узкая и сдавленная низкими избами, лежала под серым утренним небом, холодная и неподвижная, словно город затаил дыхание, провожая группу в последний путь. Мороз кусал щёки, пробираясь под шарфы и воротники, а ветер, резкий и колючий, гнал по снегу тонкие вихри, что цеплялись за валенки и рюкзаки. Сугробы, наметённые за ночь, искрились в слабом свете, но солнце, если оно и было, пряталось за тяжёлыми тучами, оставляя мир в холодной, свинцовой дымке. Дома, с покосившимися заборами и тёмными окнами, стояли молчаливо, их наличники, грубые и выцветшие, казались глазами, следящими за чужаками. Далёкий лай собак, надрывный и тревожный, вплетался в скрип снега под ногами редких прохожих, закутанных в тулупы, что мелькали в серой мгле, растворяясь, как тени.