Группа стояла на обочине, у перекрёстка, где дорога, утоптанная и скользкая, тянулась вдаль, к невидимому 41-му кварталу. Их рюкзаки, громоздкие, как валуны, лежали у ног, лыжи, перекинутые через плечи, покачивались, а дыхание, вырываясь паром, клубилось в морозном воздухе, смешиваясь с дымкой. Нетерпение и лёгкое волнение витали в воздухе, их взгляды, устремлённые по дороге, искали силуэт грузовика, что должен был унести их из Ивделя в тайгу.
Виктор Морозов, высокий и широкоплечий, стоял чуть впереди, его обветренное лицо, изрезанное морщинами, было суровым, но серые глаза, цепкие и внимательные, светились спокойной решимостью. Седые волосы, выбившиеся из-под шапки, искрились инеем, а руки, узловатые и сильные, сжимали ремень рюкзака. Он кашлянул, его голос, низкий и твёрдый, прозвучал, перекрывая ветер:
— Не расслабляйтесь, товарищи. Грузовик вот-вот будет. Глаза держите открытыми.
Аня Петрова, топая валенками, чтобы согреться, фыркнула, её рыжие кудри, выбивающиеся из-под шапки, дрожали на ветру. Её веснушчатое лицо, раскрасневшееся от мороза, выражало нетерпение, а зелёные глаза, прищуренные, шарили по дороге. Она затянула шарф и пробормотала, её голос, звонкий, но чуть хриплый, был полон сарказма:
— Если этот грузовик сейчас не придёт, я начну лыжи прямо тут мазать. Холодно, как в погребе!
Сергей Белов, стоя рядом, хмыкнул, его широкое лицо, обветренное и красное, осветилось кривой улыбкой. Его могучие плечи, обтянутые свитером, напряглись, когда он поправил лыжи, а густые брови, припорошенные снегом, поднялись в ответ:
— Не ной, Петрова. В тайге вообще забудешь, что такое тепло. Лучше рюкзак проверь, а то опять что-нибудь потеряешь.
Лена Белякова, прислонившись к забору, смотрела на улицу, её тонкое лицо, бледное и задумчивое, казалось почти прозрачным в сером свете. Её серые глаза, большие и глубокие, следили за дымкой, где дорога растворялась в горизонте, а пальцы, длинные и холодные, теребили ремень рюкзака. Она тихо сказала, её голос, мягкий и дрожащий, был едва слышен над ветром:
— Ивдель... Как будто он нас не отпускает. Смотрите, даже солнце спряталось.
Жора Сомов, маленький и юркий, подпрыгивал на месте, его круглое лицо, раскрасневшееся, выражало деловитую суету. Он встряхнул термос, проверяя, не разлился ли чай, и бросил, его карие глаза, прищуренные от мороза, блестели:
— Да пусть прячется. Главное, чтоб грузовик не спрятался. Эй, Николай, карту ещё раз глянул? А то свезут нас не туда.
Николай Тихонов, стоявший чуть в стороне, поправил очки, его бледное лицо, сосредоточенное и чуть хмурое, выражало лёгкое раздражение. Он похлопал по брезентовой папке, где лежала карта, и ответил, его голос, тихий, но твёрдый, звучал деловито:
— Глянул. Всё в порядке. Только бы водитель знал дорогу лучше, чем мы.
Римма, поправляя пучок тёмных волос, стояла рядом с Виктором, её бледное лицо, строгое и спокойное, не выдавало волнения, но тени под глазами говорили о бессонной ночи. Она бросила взгляд на группу и сказала, её голос, ровный и уверенный, прозвучал как команда:
— Хватит болтать. Рюкзаки на плечи, лыжи проверьте. Не будем торчать тут вечно.
Павел Орлов, сгорбившись под рюкзаком, стоял молча, его худое лицо, с острыми скулами, было напряжённым, а тёмные глаза, глубоко посаженные, смотрели на дорогу с тревогой. Он сжимал «Справочник коротковолновика», его пальцы, тонкие и дрожащие, выдавали нервозность, и когда ветер швырнул в лицо горсть снега, он вздрогнул, но промолчал.
Дмитрий Волков, замыкавший группу, стоял чуть в стороне, его массивная фигура в тулупе казалась неподвижной, как скала. Его обветренное лицо, с грубым шрамом над бровью, было суровым, а тёмные глаза, цепкие и внимательные, скользили по улице, по домам, по группе. Он молчал, но его взгляд, тяжёлый и властный, подгонял всех без слов. Когда Аня, заметив его молчание, подмигнула и сказала: «Дмитрий Алексеевич, вы хоть раз улыбнётесь, а?», он лишь хмыкнул, его голос, хриплый и низкий, прозвучал коротко:
— Успеем в тайге. Шевелитесь.
Группа переминалась с ноги на ногу, их валенки оставляли глубокие следы на снегу, а рюкзаки, тяжёлые и громоздкие, поскрипывали при каждом движении. Лыжи, перекинутые через плечи, блестели от нанесённой мази, а пар от дыхания, густой и белый, поднимался к небу, растворяясь в морозной дымке. Улица Ивделя, холодная и молчаливая, провожала их взглядами из тёмных окон, и каждый в группе, бросая последний взгляд на город, чувствовал, как что-то сжимается в груди — то ли от прощания с последним теплом, то ли от предчувствия того, что ждало впереди.