Виктор, прищурившись, посмотрел вдаль, где дорога терялась в серой мгле, и сказал, его голос, твёрдый и тёплый, был полон решимости:
— Ну что, товарищи, последний рывок. Тайга нас ждёт. Не отставайте.
Лена, стоя рядом, посмотрела на избы, на сугробы, на небо, и прошептала, почти для себя:
— Только бы она нас приняла...
Далёкий гул мотора, слабый, но нарастающий, заставил группу замереть. Их взгляды, нетерпеливые и сосредоточенные, устремились по дороге, где в дымке начал проступать силуэт грузовика, что должен был унести их из Ивделя в сердце тайги. Снег хрустел под ногами, ветер выл, а Ивдель, холодный и равнодушный, провожал их молчанием, оставляя за спиной последний след цивилизации.
Утренний Ивдель, холодный и серый, лежал под тяжёлым небом, словно город, застывший во времени, провожал группу молчаливым взглядом тёмных окон. Морозный воздух кусал кожу, пробираясь под шарфы и воротники, а ветер, резкий и колючий, гнал по снегу вихри, что цеплялись за рюкзаки и лыжи, лежавшие у ног. Улица, узкая и сдавленная избами, была покрыта свежими сугробами, искрившимися в тусклом свете, но солнце, если оно и существовало, пряталось за свинцовыми тучами, оставляя мир в холодной дымке. Далёкий лай собак, надрывный и тревожный, смешивался со скрипом снега под ногами редких прохожих, чьи силуэты, закутанные в тулупы, растворялись в серой мгле. Группа, стоя на обочине, переминалась с ноги на ногу, их дыхание, густыми облаками пара, клубилось в воздухе, а взгляды, нетерпеливые и сосредоточенные, шарили по дороге, где в морозной дымке должен был появиться грузовик.
Виктор Морозов, высокий и широкоплечий, стоял впереди, его обветренное лицо, изрезанное морщинами, было суровым, но серые глаза, цепкие и внимательные, светились сдержанным облегчением. Седые волосы, выбившиеся из-под шапки, искрились инеем, а руки, узловатые и сильные, сжимали ремень рюкзака. Он прищурился, всматриваясь в даль, где дорога терялась в серой пелене, и вдруг его лицо напряглось — слабый, но нарастающий гул мотора, тяжёлый и хриплый, пробился сквозь утреннюю тишину, как голос пробуждающегося зверя.
— Вот он! — сказал Виктор, его голос, низкий и твёрдый, перекрыл ветер. Он поднял руку, махнув в сторону дороги, и шагнул вперёд, его валенки оставили глубокие следы на снегу.
Группа оживилась, словно искра пробежала по их замёрзшим телам. Аня Петрова, топавшая валенками, чтобы согреться, вскинула голову, её рыжие кудри, выбивающиеся из-под шапки, затрепетали на ветру. Её веснушчатое лицо, раскрасневшееся от мороза, осветилось улыбкой, а зелёные глаза, прищуренные, загорелись нетерпением. Она подхватила рюкзак и крикнула, её голос, звонкий и хриплый, разнёсся над улицей:
— Наконец-то! Я уж думала, пешком до тайги топать будем!
Сергей Белов, перекинувший лыжи через плечо, хмыкнул, его широкое лицо, обветренное и красное, выражало облегчение. Его могучие плечи, обтянутые свитером, напряглись, когда он поднял рюкзак, а густые брови, припорошенные снегом, поднялись в ответ:
— Не ной, Петрова. Теперь держись крепче, а то в кузове растрясёт, как горох.
Лена Белякова, стоявшая у забора, повернулась к дороге, её тонкое лицо, бледное и задумчивое, казалось почти прозрачным в сером свете. Её серые глаза, большие и глубокие, следили за дымкой, где начал проступать силуэт грузовика, а пальцы, длинные и холодные, сильнее сжали ремень рюкзака. Она тихо сказала, её голос, мягкий и дрожащий, был едва слышен над гулом:
— Это уже не Ивдель... Это начало.
Жора Сомов, маленький и юркий, подпрыгнул, его круглое лицо, раскрасневшееся, озарилось деловитой радостью. Он встряхнул термос, проверяя, на месте ли, и бросил, его карие глаза, прищуренные от мороза, блестели:
— Начало, конец — главное, чтоб грузовик не заглох. Эй, Николай, компас готов? А то в тайге без него пропадём!
Николай Тихонов, поправляя очки, шагнул ближе к дороге, его бледное лицо, сосредоточенное и чуть хмурое, выражало лёгкое волнение. Он похлопал по брезентовой папке с картой и ответил, его голос, тихий, но твёрдый, звучал деловито: