Дмитрий, все еще стоящий у колонны, наблюдает за Жорой с легкой усмешкой, почти невидимой под его шрамом. Он видит в нем мальчишку, но мальчишку наблюдательного, того, кто за шутками прячет острый ум. Аня, щелкнув Жору еще раз,
подмигивает ему:
— Жор, если пленку потратишь, я тебя заставлю мои камни таскать! — грозит она, но ее улыбка выдает, что она уже готова к их обычной перепалке.
— Камни? — Жора округляет глаза. — Ань, я лучше тебе портрет нарисую, будешь как геолог с обложки журнала!
Аня фыркает, но ее щеки розовеют, и она отворачивается, притворно занятая своим «Зорким».
Толпа вокруг продолжает свое движение — люди толкаются к кассам, проводники кричат у выхода на перрон, громкоговоритель хрипит про посадку. Но группа, теперь с Жорой в центре, сияет, как костер в ночи. Их смех, их шутки, их энергия — это щит против вокзального холода, против тревоги, что еще витает в воздухе после прощания с родителями. Жора, с его фотоаппаратом и неиссякаемым весельем, как будто стирает эту тень, и даже случайные прохожие, пробегающие мимо, невольно улыбаются. У лотка с едой тетка-продавщица качает головой, но ее губы трогает улыбка, а парень в кожанке, жующий пирожок, бросает на Жору завистливый взгляд.
Виктор смотрит на часы, его пальцы постукивают по папке. Время идет, но Жора своим появлением дал группе то, что нельзя записать в блокнот: легкость, единство, веру в то, что все будет хорошо. Но где-то в глубине, за его уверенностью, за смехом Жоры, за теплом группы, уже звучит тихий, почти неслышный шепот Девятой Тишины, что ждет их впереди.
Вокзальный гул, подогретый звонким смехом Жоры и теплом группы, вдруг обретает новый оттенок — сдержанный, почти незаметный, но ощутимый, как легкий сквозняк. Николай Тихонов появляется не с шумом, как Жора, а с тихой уверенностью человека, который знает свое место и не спешит его афишировать. Он выходит из толпы, двигаясь с размеренной точностью, будто каждый его шаг выверен по линейке. Высокий, худощавый, с чуть сутулыми плечами, он несет себя с достоинством инженера, привыкшего к чертежам и формулам. Его лицо, бледное, с тонкими чертами, обрамлено аккуратно зачесанными каштановыми волосами, а очки в тонкой металлической оправе поблескивают, ловя свет вокзальных ламп. Блик на стеклах скрывает его глаза, но когда он поправляет очки длинными пальцами, становится виден внимательный, слегка ироничный взгляд, который оценивает все — от рюкзаков группы до их громкого веселья.
На нем пальто, темно-синее, с аккуратно зашитым швом на рукаве, и шарф, серый, завязанный с такой педантичностью, что кажется, будто он мерил узел циркулем. Его рюкзак, новый, но скромный, висит на одном плече, а в руках — потрепанный кожаный портфель, из которого торчит уголок книги, возможно, справочника или томика Блока. Николай — инженер, студент последнего курса, и его мир — это числа, логика, чертежи, но в его взгляде есть что-то еще: тень поэзии, которую он прячет за скептической улыбкой. Его ботинки, начищенные, но уже тронутые снегом, оставляют аккуратные следы на липком полу, и он останавливается чуть в стороне от группы, не врываясь в их круг, а словно занимая наблюдательную позицию.
Вокзал продолжает бурлить: толпа течет к перрону, громкоговоритель хрипит про посадку, запах пирожков и угля витает в воздухе. Но Николай будто отгорожен от этого хаоса невидимой стеной. Его взгляд скользит по группе: Жора, все еще размахивающий руками и сыплющий шутками, вызывает у него легкую усмешку; Аня, щелкающая «Зорким», кажется ему слишком суетливой; Сергей и Лена, их близость, их смех — это что-то, что он понимает, но не разделяет. Виктор, стоящий с папкой, получает от него короткий, одобрительный кивок, но в этом кивке есть тень вопроса: «Ты уверен в своем плане, командир?»
— Николай! — Аня первой замечает его, опуская фотоаппарат. Ее рыжие волосы вспыхивают, когда она поворачивается, и ее улыбка яркая, но чуть насмешливая.
— Ты что, опять с расчетами пришел? Или уже высчитал, сколько снега на Отортене?
Николай поправляет очки, и его губы изгибаются в едва заметной улыбке, сухой, но не злой.
— Аня, если бы я считал снег, ты бы уже тонула в формулах, — отвечает он, и его голос ровный, с легкой иронией, как будто он привык отвечать на подначки.
— Лучше проверь, хватит ли у тебя пленки на Жорины гримасы.
Жора, услышав свое имя, оборачивается и театрально прижимает руку к груди.
— Коля, ты ранишь меня в самое сердце! — восклицает он, но его глаза блестят от смеха.