Группа, стоящая неподалеку, все еще гудит от Жориных шуток и Николаева скептицизма. Аня, заметив Римму, первой отделяется от круга и подходит к ней, ее рыжие волосы вспыхивают под светом ламп.
— Римма, ты как всегда с аптекой наготове, — говорит она, и ее голос звонкий, но с теплой ноткой.
— Уже всех нас вылечила в уме?
Римма поднимает взгляд, и ее лицо смягчается легкой улыбкой, почти незаметной, но искренней.
— Пока только готовлюсь, Аня, — отвечает она, и ее голос тихий, но ясный, как звон стекла.
— Лучше заранее, чем потом жалеть.
Она закрывает сумку, поправляет ремешок, и ее движения плавные, но точные, как у часовщика. Аня, прислонившись к скамье, смотрит на нее с любопытством.
— Ты как доктор из книжки, знаешь? — говорит она, щелкнув «Зорким» в сторону Риммы, но не снимая.
— Спокойная, а внутри, небось, целый план спасения мира.
Римма качает головой, и ее улыбка становится чуть шире.
— Никакого мира, Аня. Только вас, — отвечает она, и в ее тоне нет ни капли иронии, только забота, которая чувствуется, как тепло от костра.
Лена, стоящая рядом с Сергеем, замечает Римму и машет ей, ее коса качается.
— Римма, если я простужусь, ты же меня спасешь, правда? — кричит она, и ее ямочки на щеках вспыхивают от улыбки.
Римма кивает, и ее глаза теплеют.
— Спасу, Лена, — отвечает она.
— Но лучше не простужайся, хорошо? Шарф плотнее завяжи.
Лена хихикает, поправляя платок с ромашками, а Сергей, ухмыляясь, басит:
— Римма, ты ей еще варежки проверь, а то она их вечно теряет!
Группа смеется, и даже Жора, все еще размахивающий руками, подхватывает:
— Римма, если я от твоих таблеток запою, ты за это ответишь!
Римма только качает головой, но ее губы трогает улыбка, и она возвращается к своей сумке, будто не замечая их поддразниваний.
Виктор, стоящий с папкой, смотрит на Римму и кивает, его серые глаза встречаются с ее взглядом.
— Хорошо, что ты с нами, Римма, — говорит он, и его голос твердый, но с ноткой благодарности.
— Без тебя нам не обойтись.
Римма отвечает коротким кивком, и ее лицо остается спокойным, но в ее глазах мелькает искра признательности.
— Я сделаю все, что нужно, Витя, — говорит она тихо, и в ее словах — обещание, которое тяжелее, чем кажется.
Дмитрий, все еще в тени у колонны, наблюдает за Риммой с легким прищуром. Его шрам ловит свет, и в его взгляде мелькает уважение — он видит в ней не просто медика, а того, кто понимает цену жизни. Николай, поправляя очки, бросает на Римму короткий взгляд, и его губы изгибаются в едва заметной улыбке — он ценит ее сдержанность, ее порядок, так похожий на его собственный.
Толпа вокруг продолжает свое движение: люди толкаются к кассам, проводники кричат у выхода на перрон, громкоговоритель хрипит что-то невнятное. У лотка с едой тетка-продавщица вытирает прилавок, бросая на группу любопытный взгляд, а парень в кожанке, жующий пирожок, смотрит на Римму с легким удивлением, будто не ожидал увидеть такую хрупкую фигуру среди туристов. Вокзал живет своей жизнью, но Римма, с ее сумкой и тихой заботой, — это сердце группы, которое бьется ровно, незаметно, но незаменимо. Она перекладывает последний пузырек, закрывает сумку и поднимает взгляд на группу, готовая к тому, что ждет впереди — к горам, к снегу, к Девятой Тишине, что уже шепчет где-то вдали.
Вокзальный гул, пропитанный теплом группы и тихой заботой Риммы, вдруг приобретает новую ноту — натянутую, как струна, которую кто-то неосторожно тронул. Павел Орлов появляется в толпе, словно тень, скользнувшая между яркими пятнами света. Он не врывается, как Жора, не наблюдает издалека, как Дмитрий, а идет с осторожной решимостью, будто каждое движение ему дается с усилием. Его фигура, среднего роста, но крепкая, выделяется в потоке вокзальной суеты — не столько ростом, сколько чем-то неуловимым: напряженностью, которая окутывает его, как легкий туман. Его лицо, с резкими чертами и высоким лбом, могло бы быть привлекательным, если бы не бегавшие глаза — темные, неспокойные, словно ищущие что-то или кого-то. Он переминается с ноги на ногу, и этот жест, нервный, почти детский, контрастирует с его новой, чуть слишком качественной экипировкой: штормовка, пахнущая магазином, лыжные брюки без единой потертости, рюкзак, явно купленный недавно, с блестящими молниями. Даже его ботинки, начищенные до зеркального блеска, кажутся чужеродными среди потрепанных валенок и сапог группы.