Павел вздрагивает, будто его окликнули неожиданно, и отвечает, чуть запнувшись:
— Я… здесь.
Его голос низкий, но в нем нет той уверенности, что звучит в голосах других. Он смотрит на Виктора, но тут же отводит глаза, и его взгляд цепляется за паровоз, за толпу, за что угодно, только не за Дмитрия, чьи глаза продолжают буравить его.
Виктор хмурится, но не комментирует. Он ставит последнюю галочку, закрывает папку и убирает ее в рюкзак.
— Отлично. Пять минут до посадки. Проверьте вещи, ничего не забывайте. — Его тон деловитый, но в нем мелькает тень напряжения, как будто он чувствует ту же неуловимую тень, что заметил Дмитрий.
Аня, заметив неловкость Павла, пытается разрядить атмосферу.
— Павел, не тушуйся, — говорит она, подмигивая.
— В поезде мы тебя в карты научим, будешь как свой!
Павел заставляет себя улыбнуться, но улыбка выходит натянутой.
— Посмотрим, — отвечает он тихо, и его пальцы снова теребят ремешок.
Жора, не упуская момента, вскидывает фотоаппарат.
— Павел, давай кадр! Герой перед стартом!
Но Павел качает головой, его голос тверже, чем раньше:
— Не сейчас.
Жора пожимает плечами, но его улыбка чуть тускнеет, и он переключается на Лену, которая строит ему рожицу.
Дмитрий, сделав последнюю затяжку, тушит самокрутку о подошву валенка и делает шаг ближе к группе, но его взгляд не отрывается от Павла. Он не говорит ничего, но его присутствие, как низкий гул, добавляет в воздух напряжение. Павел, почувствовав его взгляд, сутулится еще сильнее и отходит к вагону, будто прячась за его тенью. Виктор, заметив это, хмурится, но его внимание отвлекает проводница, кричащая: «По вагонам, товарищи, посадка!»
Перрон живет своей жизнью: толпа провожающих машет руками, паровоз пыхтит, выпуская клубы пара, фонари отбрасывают длинные тени. У лотка с пирожками, уже переместившегося на перрон, тетка-продавщица кричит: «Последние, горячие, берите!» Парень в кожанке, жующий очередной пирожок, смотрит на группу с любопытством, но быстро теряет интерес. Вокзал дышит, движется, но в этом движении уже чувствуется что-то зловещее — как тень, упавшая на снег. Виктор, с его папкой и уверенностью, Дмитрий, с его тяжелым взглядом, и Павел, с его скрытностью, — это три точки, между которыми натягивается нить напряжения, пока невидимая, но уже ощутимая. И где-то в этом напряжении, в этом холоде, в этом шуме, звучит первый шепот Девятой Тишины, предвещающий то, что ждет впереди.
Вагон, наконец, оживает под напором голосов, шагов и стука вещей, что укладываются на свои места. Старые деревянные скамьи скрипят, словно жалуются на внезапную нагрузку, а тусклые лампы над головой мигают, будто пытаются проснуться вместе с группой. Тамбур, узкий и холодный, пропахший углем и металлом, превращается в арену слаженного хаоса: лыжи громыхают, прислоненные к стенке, рюкзаки шлепаются на пол, а голос Виктора Морозова, четкий и властный, продолжает разрезать шум, как нож сквозь масло. «Сергей, лыжи в угол! Аня, рюкзак выше, не загораживай проход!» — командует он, стоя на ступеньках, его штормовка трепещет на сквозняке, а зеленый шарф, будто знамя, гордо колышется у подбородка.
Сергей Белов, громоздкий, как медведь, сгребает связки лыж своими лапищами, и те, кажется, даже не сопротивляются его силе. Его ушанка окончательно сползла на затылок, обнажая вихры светлых волос, мокрых от снега, а щеки пышут жаром, словно печка. «Витя, куда их, в угол, что ли?» — басит он, перекрикивая скрип дверей и гул толпы за окном. Виктор кивает, не отрывая глаз от папки, где он, кажется, мысленно ставит галочки напротив каждого выполненного шага. Сергей ухмыляется, бросает лыжи к стенке, и те звякают, ударяясь о железную перегородку, а потом оборачивается к Лене, что уже устроилась у окна с пирожками на коленях. «Лен, давай пирожок, а то я тут как грузчик без обеда!» — его голос гудит, но в нем сквозит добродушие, и Лена, хихикнув, протягивает ему сверток. Ее платок с ромашками чуть съехал, и она поправляет его ловким движением, а ямочки на щеках пляшут, пока она смотрит, как Сергей вгрызается в тесто.
Аня Петрова, с фотоаппаратом «Зоркий» на шее, протискивается в коридор, ее рюкзак цепляется за поручень, и она чертыхается под нос, но тут же смеется. Ее рыжие кудри выбиваются из-под шапки, как языки пламени, а веснушки на лице светятся ярче фонарей за окном. «Сережа, стой так, кадр шикарный!» — кричит она, щелкая затвором, и Сергей, не выпуская пирожок, замирает с лыжами в руках, картинно выпятив грудь. «Ну что, Анька, я тебе фотомодель или грузчик?» — подмигивает он, и она хохочет, чуть не роняя камеру. Жора Сомов, в своем красном свитере, тут же подскакивает сзади, заглядывая через ее плечо. «Аня, меня снимай, я красивее!» — тянет он, и его широкая улыбка растягивается до ушей, а фотоаппарат в руках уже нацелен на Сергея. «Жорка, ты только языком красивый!» — отмахивается Аня, и вагон наполняется их звонким смехом, перебивающим скрип половиц.