— Ань, угомонись, ночь на дворе, — пробасил Сергей, не отрывая взгляда от Лены, но в его голосе не было раздражения, только добродушная насмешка.
— Угомонишься тут, когда все вверх дном! — фыркнула Аня, вытаскивая блокнот и тут же роняя карандаш, который покатился по полу. Она нагнулась за ним, чуть не задев
Жору, который уже развалился на скамье, закинув руки за голову.
Жора, с его круглым лицом и озорными карими глазами, выглядел так, будто вагон был его личной сценой. Его красный свитер с зелеными ромбами ярко выделялся в тусклом свете, а потрепанный «Зоркий» лежал рядом, готовый в любой момент запечатлеть что-нибудь смешное. Он лениво прищурился, глядя на Аню.
— Петрова, если ты сейчас всю нашу еду перевернешь, я первый съем твою порцию пирожков, — поддразнил он, и его губы растянулись в широкой ухмылке.
Аня показала ему язык, но не ответила, занятая своим блокнотом. Жора хмыкнул и закрыл глаза, позволяя стуку колес убаюкать его.
Николай, сидевший в углу, аккуратно протирал очки краем шарфа. Его худощавое лицо, бледное и сосредоточенное, казалось, растворялось в тени, но глаза, скрытые за стеклами, внимательно следили за товарищами. Он не говорил ничего, только слушал, как вагон скрипит, а колеса стучат, и его пальцы, тонкие и нервные, слегка постукивали по обложке книги, лежащей на коленях.
Римма, напротив, была занята делом. Ее тонкие руки, бледные, но уверенные, перекладывали сумку с красным крестом, проверяя, все ли на месте. Ее темные волосы, собранные в тугой пучок, блестели в свете лампы, а лицо, спокойное и почти бесстрастное, выдавало только легкую складку между бровями — знак сосредоточенности.
Павел, новичок, сидел чуть поодаль, его новая штормовка хрустела при каждом движении. Он смотрел в пол, избегая чужих взглядов, а его худые пальцы теребили ремешок рюкзака. Стук колес, казалось, нервировал его, и он то и дело бросал быстрые взгляды на окно, где мелькали тени.
Дмитрий, прислонившийся к стенке у окна, был неподвижен, как скала. Его обветренное лицо, с глубоким шрамом над бровью, оставалось в полутени, а темные глаза смотрели куда-то вдаль, сквозь стекло, туда, где ночь поглощала все. Он молчал, но его присутствие, тяжелое и надежное, словно удерживало вагон от хаоса.
Виктор, стоявший в проходе, последний раз оглядел группу. Его высокая фигура, в штормовке и с папкой под мышкой, казалась маяком в этом море неопределенности. Он улыбнулся, его серые глаза смягчились, и он тихо, почти шепотом, сказал:
— Ну, товарищи, началось.
Никто не ответил, но его слова повисли в воздухе, как сигнал. Поезд, набирая ход, уносил их на север, и стук колес, ровный и неумолимый, стал их новым спутником, ведущим в неизвестность.
Утро в вагоне наступило тихо, словно рассвет прокрался на цыпочках, боясь разбудить спящих. Первые лучи солнца, мягкие и розовые, пробились сквозь замерзшее окно, расписанное морозными узорами, похожими на кружево, сотканное самой зимой. Свет растекался по купе, играя на потертых дерматиновых полках, на металлических подстаканниках, на рюкзаках, что покачивались в такт движению поезда. Вагон, еще прохладный, дышал сыростью и углем, но солнечные блики, танцующие на стенах, добавляли тепла, которого так не хватало в этой железной коробке, несущейся на север. За окном простиралась тайга — бесконечная, заснеженная, окрашенная в нежные тона рассвета, где снег искрился, как россыпи алмазов, а дальние хребты едва угадывались в утренней дымке.
Лена проснулась первой. Ее глаза, карие и сонные, медленно открылись, когда луч света скользнул по лицу, согрев щеку. Она лежала, свернувшись калачиком, на жесткой скамье, укрытая старым пальто, а ее темные волосы, растрепанные за ночь, рассыпались по плечам. На щеке алел отпечаток складки от рукава, и она, зевнув, потерла его ладонью, сморщившись, как котенок. Ее дыхание вырывалось маленькими облачками пара, растворяясь в прохладном воздухе вагона. Лена потянулась, ее тонкие пальцы задели платок с ромашками, который соскользнул на пол, и она, тихо хмыкнув, нагнулась, чтобы поднять его. Стук колес, ровный и убаюкивающий, был единственным звуком, нарушавшим тишину, и Лена, взглянув на окно, замерла, завороженная.
— Как красиво… — прошептала она, почти неосознанно, прижимаясь ближе к стеклу. Морозные узоры на окне переливались в солнечном свете, а за ними тайга раскинулась, как бесконечное море, спокойное и величавое. Лена улыбнулась, ее лицо, еще сонное, оживилось, и она, не отрывая взгляда, начала заплетать волосы в косу, пальцы двигались медленно, словно подчиняясь ритму поезда.