Аня, лежавшая на соседней скамье, заворочалась, когда луч света мазнул по ее векам. Ее рыжие кудри, спутанные и непослушные, торчали во все стороны, как языки пламени, а веснушки на носу казались ярче в утреннем свете. Она пробормотала что-то невнятное, потянулась и резко села, моргая зелеными глазами. На щеке у нее тоже красовался отпечаток от складки свитера, и она, заметив это в отражении окна, хмыкнула.
— Ну и видок, — буркнула Аня, проводя рукой по лицу. Ее голос, хрипловатый от сна, звучал тихо, но уже с привычной искрой энергии. Она наклонилась к рюкзаку, вытащила «Зоркий» и, прищурившись, посмотрела на окно.
— Лен, ты это видишь? Это ж кадр века!
Лена обернулась, ее губы дрогнули в улыбке.
— Вижу. Но ты бы сначала умылась, фотограф, — поддразнила она, указывая на растрепанные волосы Ани.
— Успею, — отмахнулась Аня, уже пристраивая камеру у окна. Она щелкнула затвором, ловя морозные узоры и розовый свет, что струился сквозь них.
— Вот это я покажу дома. Они там в Свердловске такого не видели!
Их тихий разговор разбудил Сергея, который спал, прислонившись к стене, его широкие плечи занимали почти половину скамьи. Его светлые волосы торчали, как солома, а лицо, обычно суровое, теперь выглядело мягче, почти мальчишеским. Он зевнул, так громко, что вагон, казалось, задрожал, и потер глаза большими ладонями.
— Вы чего расшумелись? — пробасил он, но в его голосе не было раздражения, только ленивое любопытство. Он взглянул на Лену, потом на Аню, и его губы растянулись в улыбке.
— А, рассвет, значит. Ну, красиво, не спорю.
— Красиво — не то слово, Сережа, — ответила Лена, указывая на окно.
— Это как в сказке.
Сергей поднялся, его высокая фигура на миг заслонила свет, и подошел к окну, наклонившись, чтобы лучше разглядеть. Его дыхание тоже оставило пар на стекле, и он, хмыкнув, провел пальцем по морозному узору, оставив кривую линию.
— Сказка, говоришь? — сказал он, глядя на Лену.
— Тогда мы, выходит, богатыри, едем за приключениями.
Лена рассмеялась, ее смех, звонкий и чистый, разнесся по купе, разбудив Жору. Тот, лежавший поперек скамьи, с ногами на рюкзаке, заворчал, его круглое лицо сморщилось, как у ребенка, которого потревожили. Его красный свитер задрался, обнажив полоску живота, и он, не открывая глаз, пробормотал:
— Кто там ржет? Дайте поспать, звери…
— Жора, вставай, рассвет пропустишь! — позвала Аня, щелкнув камерой в его сторону.
— Будет тебе кадр для альбома: «Сомов спит, пока мир красоту показывает».
Жора приоткрыл один глаз, фыркнул и сел, потирая шею.
— Рассвет, говоришь? Лучше бы пирожки, — проворчал он, но все же поднялся и подошел к окну, протиснувшись между Сергеем и Леной. Его карие глаза, еще мутные от сна, расширились, когда он увидел пейзаж.
— Ох, ничего себе… Это что, уже тайга?
— Она самая, — ответила Лена, ее голос был мягким, почти мечтательным.
— И это только начало.
Николай, сидевший в углу, уже не спал. Его очки, слегка запотевшие, лежали на столике, и он, щурясь, смотрел на товарищей. Его худощавое лицо, бледное, как снег за окном, выражало спокойствие, но в глазах мелькала искра любопытства. Он молчал, только слушал, как группа оживает, и его пальцы, тонкие и нервные, постукивали по обложке книги.
Римма, как всегда, была собрана. Она сидела, скрестив руки, ее темные волосы, аккуратно уложенные в пучок, блестели в утреннем свете. Ее серо-голубые глаза следили за товарищами, и на губах играла едва заметная улыбка, когда она видела, как Жора тянется к окну.
Павел, в отличие от других, не смотрел на пейзаж. Он сидел, сгорбившись, в дальнем углу, его новая штормовка казалась слишком яркой в тусклом вагоне. Его худое лицо, с острыми скулами, было напряженным, а взгляд, устремленный в пол, выдавал тревогу.
Он вздрогнул, когда Аня щелкнула камерой, и быстро отвернулся к окну, но не для того, чтобы любоваться рассветом, а чтобы спрятать глаза.
Дмитрий, неподвижный, как скала, сидел у противоположного окна. Его обветренное лицо, с глубоким шрамом над бровью, было повернуто к стеклу, но взгляд, тяжелый и задумчивый, казалось, смотрел дальше, в самую глубь тайги. Он не шевелился, только его дыхание, ровное и глубокое, оставляло легкий пар на стекле.