— Лена, если пирожки кончатся, я за тебя не отвечаю. Жора уже третий хватает.
Жора, услышав это, театрально воздел руки, чуть не уронив кружку.
— Да что вы все на меня! — возмутился он, но его ухмылка выдавала, что он наслаждается вниманием.
— Я же для команды стараюсь, силы коплю!
Виктор, сидевший у прохода, сложил руки на груди, его высокая фигура в штормовке отбрасывала длинную тень. Его серые глаза, обычно строгие, теперь искрились весельем, когда он смотрел на Жору.
— Серега, оставь хоть один Виктору! — крикнул он, подмигнув Лене.
— А то наш лидер без пирожков не выведет нас к перевалу.
Лена, покраснев от похвалы, протянула пирожок Виктору, и тот, улыбнувшись, принял его с благодарным кивком.
— Спасибо, Лена. С такими запасами мы точно чемпионы, — сказал он, его голос был низким, но теплым, как пар от чая.
Павел, сидевший в стороне, молча взял кусок хлеба и вареное яйцо. Его худое лицо, с острыми скулами, было напряженным, а взгляд, устремленный в столик, избегал чужих глаз. Он откусил маленький кусок, жуя медленно, и его новая штормовка, слишком яркая для тусклого вагона, шуршала при каждом движении.
Дмитрий, прислонившийся к стенке, взял кружку чая, но есть не стал. Его обветренное лицо, с глубоким шрамом над бровью, оставалось непроницаемым, а темные глаза смотрели куда-то сквозь столик, словно он видел не пирожки и хлеб, а что-то далекое, тревожное. Он сделал глоток чая, и пар от кружки на миг скрыл его лицо.
Поезд стучал колесами, за окном мелькали заснеженные сосны, их ветви гнулись под тяжестью снега, а розовый свет рассвета постепенно уступал место холодному белому дню. В купе было тепло, шумно и уютно — крошки сыпались на столик, пар от чая поднимался к потолку, а лица товарищей, довольные и раскрасневшиеся, светились единством. Этот завтрак, простой и душевный, был первым шагом к их общей цели, и каждый, даже молчаливый Павел, чувствовал, что они уже не просто попутчики, а команда, готовая встретить все, что ждет впереди.
Поезд мчался сквозь заснеженную пустыню Урала, его колеса стучали, как метроном, отсчитывая километры, уводящие группу все дальше на север. Вагон, прогретый теплом человеческих тел и паром от чая, был островком уюта в море холода, что раскинулось за окнами. Там, за стеклом, покрытым тонкими морозными узорами, простиралась тайга — бескрайняя, молчаливая, словно застывшая во времени. Снег, белый и девственный, покрывал землю толстым одеялом, а сосны, согнувшиеся под его тяжестью, стояли, как часовые, охраняя эту суровую красоту. Редкие деревни мелькали вдали — горстка бревенчатых изб, из труб которых поднимался дым, серый и тонкий, растворяясь в бледно-голубом небе. Поезд, разрезая эту бесконечность, казался единственным живым существом в этом застывшем мире.
Аня Петрова прилипла к окну, ее нос почти касался холодного стекла, а дыхание оставляло на нем маленькие облачка пара, тут же исчезающие. Ее рыжие кудри, убранные под вязаную шапку, выбивались непослушными прядями, а веснушки на щеках и носу казались ярче в утреннем свете, льющемся снаружи. Ее зеленые глаза, широко раскрытые, жадно впитывали пейзаж, словно она хотела унести его с собой, сохранить в памяти каждую деталь. В руках она сжимала «Зоркий», но пока не фотографировала — слишком завороженная, чтобы оторваться от окна. Ее лицо, обычно подвижное и озорное, теперь было спокойным, почти благоговейным, а отражение в стекле показывало тонкую улыбку, будто она разгадала какую-то тайну.
— Смотрите, какая глушь! — выдохнула она, ее голос, обычно звонкий, был приглушенным, как будто она боялась спугнуть тишину за окном.
— Это ж не просто лес, это… бесконечность какая-то.
Лена, сидевшая рядом, отложила кружку с чаем и придвинулась ближе, ее темные волосы, заплетенные в косу, качнулись. Она тоже посмотрела в окно, ее карие глаза, еще чуть сонные, расширились, когда она увидела пейзаж. Снег искрился под солнцем, а вдали, где лес редел, виднелась замерзшая река, ее ледяная гладь отражала небо, как зеркало.
— Интересно, что там за река? — сказала Лена, ее голос был мягким, почти мечтательным.
— Кажется, она прямо в небо уходит.
Аня повернула голову, ее улыбка стала шире.
— Может, это Вишера? Или еще какая-нибудь, о которой в книгах не пишут, — ответила она, прищурившись, словно пыталась разглядеть название на невидимой карте.