— Представляешь, сколько таких мест, где никто не был?
Сергей, сидевший напротив, откусил кусок хлеба и, жуя, наклонился к окну. Его широкое лицо, обветренное и чуть покрасневшее, выражало любопытство, а светлые волосы, торчащие после сна, придавали ему мальчишеский вид. Он проглотил хлеб и сказал, его бас гудел, как паровоз:
— Глушь, конечно, знатная. Но я б там не заблудился. Дай мне компас, и я любую реку найду.
— Хвастун, — поддразнила Аня, толкнув его локтем.
— Спорим, ты бы через час за медведем побежал, думая, что это тропа?
Сергей рассмеялся, его смех, громкий и заразительный, разнесся по купе, и даже Жора, доедавший очередной пирожок, поднял голову.
— Медведь? — переспросил он, его круглое лицо с пухлыми щеками оживилось. Его карие глаза заблестели, а крошки на красном свитере задрожали, когда он махнул рукой.
— Анька, если я медведя увижу, я его пирожком закидаю! Ленкины пирожки — оружие пострашнее ружья!
Лена, услышав это, хихикнула, прикрыв рот ладонью, а ее ямочки на щеках стали глубже.
— Жора, ты бы лучше пирожки ел, а не размахивал, — сказала она, подвигая сверток ближе к нему.
— А то вон, крошки по всему вагону.
Жора ухмыльнулся, но послушно взял еще один пирожок, откусив с таким удовольствием, что казалось, он вот-вот запоет от счастья.
Николай, сидевший в углу, отложил книгу и посмотрел в окно, его очки блеснули в солнечном свете. Его худощавое лицо, обычно строгое, смягчилось, когда он увидел пейзаж, и он тихо сказал, почти себе под нос:
— Красиво… Но сурово. Зимой тут, небось, ни души.
Римма, сидевшая рядом, кивнула, ее бледное лицо оставалось спокойным, но в серо-голубых глазах мелькнула тень задумчивости. Она поправила пучок темных волос и сказала, ее голос был ровным, но теплым:
— Сурово, но дышит. Как будто тайга сама с нами говорит.
Аня, услышав это, повернулась к ней, ее глаза загорелись.
— Точно, Римма! Она как живая. Смотрите, вон там дымок — деревня, наверное. Кто там живет, интересно? — Она указала на тонкую струйку дыма, поднимавшуюся над горизонтом, где едва угадывались крыши изб.
Виктор, стоявший в проходе, подошел ближе, его высокая фигура отбрасывала длинную тень на пол. Его серые глаза, внимательные и чуть усталые, оглядели пейзаж, и он улыбнулся, его голос был низким, но звучал с ноткой восхищения:
— Это Урал, товарищи. Здесь каждый уголок — как книга. Аня, не забудь сфотографировать, будет что потомкам показать.
Аня кивнула, поднимая камеру. Она щелкнула затвором, поймав кадр с заснеженной тайгой и одиноким столбом, промелькнувшим за окном. Ее отражение в стекле — сосредоточенное лицо, зеленые глаза, горящие восторгом — слилось с пейзажем, будто она сама стала частью этой бесконечности.
Павел, сидевший в стороне, не смотрел в окно. Его худые пальцы теребили ремешок рюкзака, а взгляд был устремлен в пол, словно пейзаж за окном его не касался. Его новая штормовка, слишком яркая для тусклого вагона, шуршала, когда он ерзал, и он, почувствовав взгляд Ани, быстро отвернулся, пряча лицо.
Дмитрий, прислонившийся к стенке, смотрел в окно, но его обветренное лицо, с
глубоким шрамом над бровью, оставалось непроницаемым. Его темные глаза, глубокие, как сама тайга, казалось, видели не только снег и деревья, но и что-то дальше — может, воспоминания, может, предчувствия. Он молчал, только его дыхание, ровное и глубокое, оставляло легкий пар на стекле.
Поезд, не сбавляя хода, несся вперед, и за окном мелькали столбы, деревья, снег — бесконечный танец природы, суровой и прекрасной. Внутри вагона было тепло, пахло чаем и пирожками, а голоса товарищей, их смех и разговоры, создавали контраст с белым безмолвием снаружи. Аня, прижавшись к окну, чувствовала, как ее сердце бьется в такт колесам, и знала: этот пейзаж, эта глушь, эта бесконечность — начало их большого пути.
Вагон, прогретый дыханием людей и теплом от пирожков, гудел от смеха и азартных выкриков, словно превратился в маленький клуб, где вместо сцены — откидной столик, а вместо зрителей — рюкзаки и лыжи, сваленные в углу. Поезд стучал колесами, унося группу сквозь заснеженную тайгу, но внутри купе время, казалось, замедлилось, сосредоточившись вокруг потрепанной колоды карт, что лежала на столике. Карты, старые, с загнутыми уголками и выцветшими мастями, были главным героем этого момента, а игроки — Жора, Сергей, Николай и Виктор — их верными спутниками, каждый со своим характером, проявляющимся в каждом ходе. Свет тусклой лампы, качавшейся под потолком, бросал блики на карты, отражался в глазах игроков и превращал их лица в живую картину азарта и веселья.