Жора Сомов, как всегда, был в центре внимания. Его круглое лицо с пухлыми щеками пылало от возбуждения, а карие глаза сверкали, как у мальчишки, укравшего конфету. Его красный свитер с зелеными ромбами был усыпан крошками от пирожков, а пальцы, пухлые, но ловкие, тасовали карты с такой скоростью, что казалось, он вот-вот начнет жонглировать. Он ухмылялся, бросая карту на стол с громким шлепком, и его голос, громкий и чуть хрипловатый, разносился по купе:
— Бью козырем! Ха! Серега, твой ход, не тяни!
Сергей Белов, сидевший напротив, склонился над столом, его широкие плечи почти загораживали свет. Его светлые волосы, растрепанные и чуть влажные от утреннего холода, падали на лоб, а голубые глаза, обычно спокойные, теперь искрились азартом. Его лицо, обветренное и простодушное, выражало смесь сосредоточенности и веселья. Он держал карты веером, его большие ладони двигались медленно, как будто он взвешивал каждый ход, и, наконец, бросил карту, хмыкнув:
— Ну, держи, Жорка. Только не думай, что я тебе поддамся.
Жора театрально схватился за сердце, его брови взлетели вверх.
— Поддашься? Да ты, Серега, уже проиграл, просто не знаешь! — Он подмигнул и, наклонившись ближе, шепотом добавил:
— Я козырь припрятал, не трынди.
— Ах ты, жулик! — воскликнул Сергей, ткнув пальцем в Жору, но его улыбка, широкая и открытая, выдавала, что он наслаждается этой игрой не меньше соперника.
Николай Тихонов, сидевший слева, поправил очки, которые съехали на кончик носа. Его худощавое лицо, бледное и сосредоточенное, казалось, принадлежало шахматисту, а не карточному игроку. Его тонкие пальцы держали карты аккуратно, почти с благоговением, и он, прищурившись, изучал стол, словно решал математическую задачу. Его голос, тихий, но четкий, прозвучал с легкой насмешкой:
— Жора, твой козырь все видят. Ты шулер хуже базарного наперсточника.
Жора расхохотался, его смех, громкий и заразительный, заставил вагон задрожать, а карты на столике подпрыгнуть.
— Коля, ты просто завидуешь моему таланту! — заявил он, театрально раскинув руки.
— Ходи, не тяни, логик!
Николай улыбнулся, его губы дрогнули, и он бросил карту с такой точностью, будто стрелял из лука. Его ход вызвал одобрительный гул, и даже Аня, сидевшая у окна с блокнотом, оторвалась от зарисовок, чтобы взглянуть на игру. Ее рыжие кудри подпрыгивали, когда она смеялась, а зеленые глаза искрились любопытством.
— Жора, если ты опять мухлюешь, я тебя камерой стукну! — пригрозила она, но ее тон был скорее шутливым, чем строгим.
Виктор Морозов, сидевший чуть в стороне, наблюдал за игрой с легкой улыбкой. Его высокая фигура, в потрепанной штормовке, казалась маяком спокойствия среди этого карточного урагана. Его серые глаза, внимательные и чуть усталые, следили за товарищами, а руки, сложенные на груди, выдавали, что он пока не собирается вступать в игру. Его темные волосы, тронутые сединой, были аккуратно зачесаны, и он, наклонив голову, сказал, его голос был низким, но теплым:
— Товарищ Морозов, ваш ход, — поддразнил Жора, подмигнув.
— Или ты боишься, что я тебя обставлю?
Виктор хмыкнул, его улыбка стала шире, и он, наконец, придвинулся к столу, взяв карты, которые ему сдали. Его движения были неторопливыми, но точными, и он бросил карту с таким видом, будто это была не игра, а стратегический маневр.
— Боюсь, Жора, что ты сам себя обставишь, — ответил он, и его слова вызвали новый взрыв смеха.
Лена, сидевшая рядом с Аней, наблюдала за игрой, ее карие глаза блестели от удовольствия. Она подперла подбородок рукой, ее темная коса лежала на плече, а платок с ромашками чуть съехал, открывая прядь волос. Она тихо хихикнула, когда Жора, проиграв очередной раунд, картинно схватился за голову.
— Лен, скажи им, что я честный! — взмолился Жора, повернувшись к ней с умоляющим видом.
— Честный, как медведь в малине, — ответила Лена, и ее ямочки на щеках стали глубже, когда она улыбнулась.
Римма, сидевшая в углу, молча пила чай, ее бледное лицо оставалось спокойным, но в серо-голубых глазах мелькала искра веселья. Она поправила пучок темных волос и тихо сказала:
— Если Жора выиграет, я проверю карты. У него рука слишком шустрая.
Павел, сидевший в стороне, не участвовал в игре. Его худое лицо, с острыми скулами, было напряженным, а взгляд, устремленный в пол, избегал чужих глаз. Он сжимал ремешок рюкзака, его новая штормовка шуршала, когда он ерзал, и он, казалось, был где-то далеко, несмотря на шум и смех вокруг.