Дмитрий, прислонившийся к стенке, смотрел на игру, но его обветренное лицо, с глубоким шрамом над бровью, оставалось непроницаемым. Его темные глаза, глубокие и тяжелые, следили за Жорой, но мысли его, похоже, были не о картах. Он сделал глоток чая, и пар от кружки на миг скрыл его лицо.
Поезд стучал колесами, за окном мелькали заснеженные сосны, а в купе царил хаос дружеского соперничества. Карты шлепались на столик, блики света играли на их выцветших мастях, а лица игроков — сосредоточенные, смеющиеся, хитрые — отражали их характеры лучше любых слов. Этот карточный бой, шумный и веселый, был не просто игрой — он сплетал их ближе, укрепляя узы, которые скоро предстояло проверить суровой тайге.
Вагон, покачиваясь в такт стуку колес, казался островком сосредоточенности посреди бескрайней тайги, что мелькала за окнами. Шум карточной игры, еще недавно наполнявший купе смехом и выкриками, утих, уступив место деловой тишине. Свет тусклой лампы, качавшейся под потолком, падал на откидной столик, где Виктор Морозов развернул потрепанную топографическую карту, ее края, загнутые от частого использования, чуть дрожали в сквозняке. Карта, покрытая тонкими линиями высот, реками и тропами, была не просто листом бумаги — это был их путеводитель, их судьба, нарисованная чернилами и карандашными пометками. Рядом лежал старый компас, его стрелка слегка подрагивала, и простой карандаш «Конструктор», заточенный до остроты, ждал своего часа. За окном тайга, залитая холодным дневным светом, простиралась бесконечно, ее заснеженные сосны и сугробы молчали, словно хранили тайны, которые группе предстояло разгадать.
Виктор, сидевший у столика, склонился над картой, его высокая фигура в потрепанной штормовке отбрасывала длинную тень на дерматиновую полку. Его темные волосы, тронутые сединой, были аккуратно зачесаны, а серые глаза, внимательные и чуть прищуренные, скользили по линиям маршрута с сосредоточенностью ученого, решающего сложную задачу. Его лицо, с глубокими морщинами вокруг глаз, выдавало годы опыта, но в нем читалась и искра энтузиазма, которая делала его лидером. Он провел пальцем по карте, его движения были точными, почти благоговейными, и сказал, его голос, низкий и четкий, разрезал тишину:
— Здесь, Дмитрий Алексеевич, по Ауспии пойдем. Тропа должна быть проходимой, если снег не слишком глубокий.
Дмитрий Волков, сидевший напротив, чуть наклонился вперед, его широкие плечи напряглись под старой штормовкой. Его обветренное лицо, с глубоким шрамом, пересекающим правую бровь, казалось высеченным из камня, а темные глаза, глубокие и тяжелые, изучали карту с суровой внимательностью. Шрам, поблескивающий в свете лампы, придавал ему вид человека, который видел больше, чем готов рассказать. Его волосы, темные и слегка вьющиеся, падали на лоб, и он, откинув их движением головы, ответил, его голос, низкий и хрипловатый, звучал с ноткой осторожности:
— Тропа там зимой может быть занесена, Игорь. Я ходил по Ауспии пару лет назад — после метели ее не найти, если не знать примет. Нужно быть готовым к обходу.
Виктор кивнул, его губы сжались в тонкую линию, но в глазах мелькнуло уважение. Он взял карандаш, его пальцы, огрубевшие от походов, уверенно обхватили дерево, и он сделал пометку на карте, обведя участок реки.
— Обход, значит, — сказал он, подняв взгляд на Дмитрия.
— Что скажешь, где лабаз ставить? До перевала или после?
Дмитрий нахмурился, его шрам стал резче в тени, и он провел пальцем по карте, указывая на точку чуть ниже перевала. Его движения были неторопливыми, но точными, как у человека, который привык доверять только себе.
— Лабаз лучше ставить до перевала, — ответил он.
— Там есть ложбина, укрытая от ветра. Если после, рискуем застрять, если погода испортится. А она испортится, поверь.
Виктор улыбнулся, его лицо смягчилось, и он кивнул, делая еще одну пометку.
— Принято, Дмитрий Алексеевич. Твое чутье нам пригодится, — сказал он, и в его тоне сквозила искренняя признательность.
Их разговор, деловой и серьезный, привлек внимание группы. Лена, сидевшая неподалеку, отложила кружку с чаем и посмотрела на карту, ее карие глаза, блестящие и любопытные, следили за движением карандаша. Ее темная коса лежала на плече, а платок с ромашками чуть съехал, открывая прядь волос. Она наклонилась ближе, ее лицо, с ямочками на щеках, выражало смесь интереса и легкой тревоги.
— Это сложно будет? — тихо спросила она, ее голос был мягким, почти шепотом, чтобы не нарушить сосредоточенность мужчин.