колес. Слова Снежина, простые, но полные чувства, казалось, оживляли пейзаж за окном, делая его ближе, почти осязаемым.
Аня Петрова, сидевшая рядом, отложила блокнот и подперла подбородок рукой, ее рыжие кудри подпрыгивали, когда она слегка покачивалась в такт поезду. Ее веснушчатое лицо, обычно оживленное, теперь было задумчивым, а зеленые глаза следили за Леной с теплом. Она молчала, позволяя стихам заполнить пространство, и лишь уголок ее губ дрогнул в улыбке.
Сергей Белов, сидевший напротив, перестал чистить очередное вареное яйцо и поднял взгляд. Его широкое лицо, обветренное и простодушное, смягчилось, а голубые глаза, обычно искрящиеся весельем, теперь выражали тихое уважение. Он наклонился ближе, его светлые волосы упали на лоб, и он, не отрывая взгляда от Лены, слушал, словно стихи были не просто словами, а чем-то большим.
Но тишина длилась недолго. Жора Сомов, развалившийся на скамье с кружкой чая, не смог удержаться. Его круглое лицо с пухлыми щеками оживилось, а карие глаза заблестели озорством. Его красный свитер, усыпанный крошками, задрожал, когда он театрально вздохнул и громко заявил:
— Ленка, ты нас сейчас усыпишь! Это ж не стихи, а колыбельная! Давай что-нибудь поживее, про медведей или про любовь!
Лена, прерванная на полуслове, вспыхнула, ее щеки порозовели, но она не растерялась. Она закрыла книгу с легким хлопком и ткнула пальцем в Жору, ее ямочки на щеках стали глубже от сдерживаемой улыбки.
— Жора, тебе только про медведей и подавай! — сказала она, ее голос был шутливо-строгим.
— Это поэзия, душа, а ты все о своем брюхе думаешь!
Сергей, услышав это, расхохотался, его бас загудел, как паровоз, и он хлопнул Жору по плечу.
— Жора, не мешай! — прогудел он, подмигнув Лене.
— Дай послушать, может, я тоже поэтом стану.
Жора, не сдаваясь, картинно закатил глаза и откинулся на скамью, закинув руки за голову.
— Ну, ладно, ладно, читай, поэтесса, — сказал он, но его ухмылка выдавала, что он наслаждается этой перепалкой.
— Только если я засну, будешь виновата.
Николай Тихонов, сидевший в углу, поправил очки и улыбнулся, его худощавое лицо, обычно строгое, смягчилось. Он держал книгу, но его взгляд был прикован к Лене, и он тихо сказал:
— Лена, продолжай. Это… подходит к тайге. Хорошо звучит.
Лена, ободренная, кивнула и снова открыла книгу, ее пальцы слегка дрожали, но голос стал увереннее. Она продолжила читать, и слова Снежина, словно ветер, пронеслись по купе, заставляя всех на миг замолчать.
Римма, сидевшая рядом с Николаем, наблюдала за Леной, ее бледное лицо оставалось спокойным, но серо-голубые глаза светились теплом. Она поправила пучок темных волос и, сделав глоток чая, тихо сказала:
— Молодец, Лена. Это как раз для нас, для пути.
Виктор Морозов, стоявший в проходе, сложил руки на груди, его высокая фигура отбрасывала тень на стену. Его серые глаза, внимательные и чуть усталые, следили за Леной с одобрением, и он кивнул, его голос, низкий и теплый, прозвучал тихо:
— Хорошо читаешь, Лена. Напоминает, зачем мы здесь.
Аня, не удержавшись, щелкнула «Зорким», поймав кадр: Лена с книгой, ее мягкий голос, смеющиеся лица Жоры и Сергея, задумчивый взгляд Николая. Она хихикнула и сказала:
— Это для альбома. «Лена покоряет тайгу стихами».
Павел, сидевший в стороне, не смотрел на Лену. Его худое лицо, с острыми скулами, было напряженным, а взгляд, устремленный в пол, избегал чужих глаз. Он сжимал ремешок рюкзака, его новая штормовка шуршала, и он, казалось, был где-то далеко, несмотря на лиричную атмосферу вокруг.
Дмитрий Волков, прислонившийся к стенке, смотрел в окно, его обветренное лицо, с глубоким шрамом над бровью, оставалось непроницаемым. Но его темные глаза, глубокие и тяжелые, на миг остановились на Лене, и уголок его рта дрогнул, словно он вспомнил что-то далекое, вызванное ее словами.
Поезд стучал колесами, за окном мелькали заснеженные сосны, а в купе свет лампы играл на страницах книги, на сосредоточенном лице Лены, на смеющихся и слушающих товарищах. Этот момент, мечтательный и прерываемый шутками, был как пауза перед большим испытанием — мгновение, когда группа, объединенная стихами и смехом, чувствовала себя единым целым.
Вагон, покачиваясь в ритме стучащих колес, гудел своей собственной жизнью — смесью запахов чая, угля и сырости, скрипом дерматиновых полок и приглушенным гулом разговоров. Свет тусклой лампы, качавшейся под потолком, отбрасывал мягкие тени на стены, где рюкзаки и лыжи, аккуратно уложенные, напоминали о предстоящем испытании. За окном тайга, залитая холодным дневным светом, мелькала заснеженными соснами, их ветви гнулись под тяжестью снега, словно кланяясь поезду, несущему группу на север. После лирической паузы с чтением стихов Лены атмосфера в купе стала деловой, почти осязаемо сосредоточенной, и в этот момент Сергей Белов решил заняться делом, которое лучше всего отражало его суть — работой руками.