Сергеем с одобрением, и он сказал, его голос, низкий и теплый, прозвучал тихо:
— Молодец, Белов. Надежность — наше все. Проверь и мои лыжи, если время будет.
Сергей кивнул, не отрываясь от работы.
— Сделаю, Игорь Викторович, — ответил он, и его голос был полон уверенности.
Павел, сидевший в стороне, не смотрел на Сергея. Его худое лицо, с острыми скулами, было напряженным, а взгляд, устремленный в пол, избегал чужих глаз. Его новая штормовка шуршала, когда он ерзал, и он, казалось, был где-то далеко, несмотря на деловую атмосферу вокруг.
Дмитрий Волков, прислонившийся к стенке, наблюдал за Сергеем, его обветренное лицо, с глубоким шрамом над бровью, оставалось непроницаемым. Но его темные глаза, глубокие и тяжелые, на миг остановились на руках Сергея, и он кивнул, едва заметно, словно признавая мастерство.
Поезд стучал колесами, за окном мелькали заснеженные сосны, а в купе свет лампы играл на капроновой веревке, на блестящих креплениях лыж, на сосредоточенном лице Сергея. Его руки, сильные и умелые, были символом надежности, и группа, наблюдая за ним, чувствовала, что с таким товарищем они готовы к любым испытаниям, которые ждут впереди.
Вагон, покачиваясь в ритме стучащих колес, словно плыл сквозь заснеженную тайгу, а его скрип и гул создавали фон для тихих, почти интимных моментов, которые рождались в этом тесном пространстве. Свет дневного солнца, пробивавшегося сквозь морозные узоры на окнах, заливал купе холодным сиянием, отражаясь на потертых дерматиновых полках и металлических подстаканниках. За окном мелькали сосны, их ветви, отягощенные снегом, кланялись поезду, а далекие хребты, едва различимые в дымке, манили своей загадочностью. После деловой сосредоточенности Сергея, проверявшего снаряжение, и лирических стихов Лены, атмосфера в купе стала мягче, задумчивее, и в этот момент Аня Петрова, как истинный геолог и художник в душе, решила запечатлеть мир, что открывался за окном.
Аня сидела у окна, подтянув колени к груди, ее рыжие кудри, выбившиеся из-под вязаной шапки, горели в солнечном свете, как языки пламени. Ее веснушчатое лицо, обычно оживленное и озорное, теперь было сосредоточенным, а зеленые глаза, яркие и внимательные, жадно впитывали пейзаж. В руках она держала блокнот в коленкоровой обложке, потрепанный, но аккуратно перевязанный резинкой, и простой карандаш
«Конструктор», заточенный до остроты. Ее пальцы, тонкие, но ловкие, быстро двигались, набрасывая штрихи на бумаге — силуэты сосен, изгибы реки, замерзшей подо льдом, тени сугробов, что казались волнами в этом белом море. Ее дыхание, оставляя легкий пар на стекле, смешивалось с отражением пейзажа, и в этом отражении — ее лицо, сосредоточенное, с чуть приоткрытым ртом — она сама становилась частью тайги.
— Вот это да… — пробормотала Аня, не отрывая взгляда от окна, ее голос был тихим, почти шепотом, словно она боялась спугнуть красоту снаружи. Она наклонилась ближе, ее нос почти касался стекла, и карандаш замер, когда она заметила одинокую избушку вдали, почти утонувшую в снегу.
— Интересно, кто там живет? Геолог, как я, или охотник?
Лена, сидевшая рядом, отложила кружку с остывшим чаем и посмотрела в окно, ее карие глаза, блестящие и любопытные, следили за движением карандаша Ани. Ее темная коса лежала на плече, а платок с ромашками чуть съехал, открывая прядь волос. Она улыбнулась, ее ямочки на щеках стали глубже, и тихо сказала:
— Ань, ты как настоящий художник. Покажи, что рисуешь?
Аня, не отрываясь от блокнота, хмыкнула, но ее губы дрогнули в улыбке.
— Подожди, Лен, это еще не готово, — ответила она, ее голос был слегка хрипловатым от сосредоточенности.
— Вот закончу, и будет тебе шедевр. Тайга, как на ладони!
Она добавила несколько штрихов, ее карандаш двигался быстро, но точно, вырисовывая контуры деревьев и дым из трубы далекой избушки. Свет, падавший на страницу, играл на ее руках, подчеркивая каждое движение, а отражение пейзажа в окне, смешанное с ее лицом, создавало иллюзию, будто она рисует саму себя в этой дикой природе.
Сергей, сидевший напротив, отложил веревку, которую все еще держал, и наклонился ближе, его широкое лицо, обветренное и простодушное, выражало любопытство. Его светлые волосы, торчащие, как солома, падали на лоб, а голубые глаза искрились.
— Анька, ты там не медведя рисуешь? — поддел он, его бас гудел, как паровоз.
— А то Жора уже мечтает с ним подружиться.