Аня фыркнула, не отрывая взгляда от блокнота, но ее щеки слегка порозовели.
— Серега, если я медведя нарисую, ты первый побежишь с ним обниматься, — ответила она, подмигнув.
— А это просто тайга. Хочу запомнить, какая она… живая.
Жора, развалившийся на скамье, поднял голову, его круглое лицо с пухлыми щеками оживилось, а карие глаза заблестели озорством. Его красный свитер, усыпанный крошками, задрожал, когда он махнул рукой.
— Живая, говоришь? — прогундосил он.
— Анька, нарисуй мне пирожок, вот это будет живое! А тайгу я и в окно увижу.
Лена, услышав это, хихикнула, прикрыв рот ладонью, а Аня закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку.
— Жора, тебе только пирожки и подавай, — сказала она, добавляя последний штрих к рисунку.
— Но если хочешь, могу нарисовать тебя с пирожком в обнимку. Будет портрет века!
Группа рассмеялась, даже Николай, сидевший в углу, улыбнулся, его худощавое лицо, обычно строгое, смягчилось. Он поправил очки и сказал, его голос был тихим, но четким:
— Аня, ты не только рисуешь, ты как будто рассказываешь. Это… ценно.
Аня, услышав это, вспыхнула, ее веснушки стали ярче на покрасневших щеках, и она, смущенно пожав плечами, ответила:
— Да ладно, Коля, просто зарисовки. Чтоб не забыть.
Римма, сидевшая рядом, наблюдала за Аней, ее бледное лицо оставалось спокойным, но серо-голубые глаза светились одобрением. Она поправила пучок темных волос и тихо сказала:
— Записки геолога, да? Это правильно, Аня. Каждый штрих — как шаг в походе.
Виктор Морозов, стоявший в проходе, сложил руки на груди, его высокая фигура отбрасывала тень на пол. Его серые глаза, внимательные и чуть усталые, следили за Аней с теплом, и он кивнул, его голос, низкий и теплый, прозвучал тихо:
— Молодец, Петрова. Такие записи — наша память. Не останавливайся.
Павел, сидевший в стороне, не смотрел на Аню. Его худое лицо, с острыми скулами, было напряженным, а взгляд, устремленный в пол, избегал чужих глаз. Его новая штормовка шуршала, когда он ерзал, и он, казалось, был где-то далеко, несмотря на творческую атмосферу вокруг.
Дмитрий Волков, прислонившийся к стенке, смотрел в окно, его обветренное лицо, с глубоким шрамом над бровью, оставалось непроницаемым. Но его темные глаза, глубокие и тяжелые, на миг остановились на Ане, и он, едва заметно, кивнул, словно признавая ее усилия.
Поезд стучал колесами, за окном мелькали заснеженные сосны, а в купе свет солнца играл на страницах блокнота, на быстрых штрихах карандаша, на сосредоточенном лице Ани. Ее зарисовки, полные жизни и любви к природе, были не просто рисунками — они были ее способом понять и сохранить этот мир, который ждал их впереди, суровый, но бесконечно прекрасный.
Вагон, покачиваясь в ритме стучащих колес, гудел теплом и жизнью — смехом, запахом чая, шорохом страниц и скрипом дерматиновых полок. Свет дневного солнца, пробивавшегося сквозь морозные узоры на окнах, заливал купе холодным сиянием, но в углу, где сидел Павел Орлов, казалось, царила тень, словно он сам отгораживал себя от света и шума группы. За окном тайга, бескрайняя и суровая, мелькала заснеженными соснами, их ветви гнулись под тяжестью снега, но Павел не смотрел на пейзаж. Его мир был сжат до страниц книги, которую он держал в руках, и в этом мире, узком и загадочном, он, казалось, прятался от всех. После творческой зарисовки Ани, полной жизни и открытости, атмосфера в купе стала контрастно напряженной, и Павел, сидящий в стороне, стал центром этой незримой интриги.
Павел Орлов, новичок в группе, сидел на краю скамьи, его худое тело, сгорбленное, словно стремилось стать незаметным, утопало в новой штормовке, слишком яркой для тусклого вагона. Ее зеленый цвет, еще не выцветший от походов, шуршал при каждом его движении, выдавая его нервозность. Его лицо, с острыми скулами и бледной кожей, было напряженным, а темные глаза, глубоко посаженные, метались по страницам книги, но взгляд их был скорее бегающим, чем сосредоточенным. Его волосы, темно-русые и чуть длинные, падали на лоб, и он то и дело отбрасывал их резким движением, словно отгоняя назойливую мысль. В руках он держал книгу — «Справочник коротковолновика», толстую, с потрепанной обложкой, испещренной техническими терминами и схемами, которые казались чужеродными в этом вагоне, полном туристов и их простых радостей.
Свет лампы, качавшейся под потолком, падал на страницы, выхватывая строчки о частотах и антеннах, но тень от рюкзака, стоявшего рядом, окутывала Павла, делая его фигуру почти призрачной. Его пальцы, тонкие и нервные, сжимали книгу так, будто она была якорем, удерживающим его в этом мире, а его губы, плотно сжатые, едва шевелились, словно он проговаривал что-то про себя. Когда Аня, сидевшая у окна, громко рассмеялась над очередной шуткой Жоры, Павел вздрогнул, его взгляд метнулся к ней, а затем быстро вернулся к книге, как будто он боялся быть замеченным.