Дмитрий Волков сидел, прислонившись к стенке, его широкие плечи, обтянутые старой штормовкой, казались неподвижными, как скала. Его обветренное лицо, с глубоким шрамом, пересекающим правую бровь, было наполовину скрыто тенью, и только свет лампы выхватывал резкие линии скул и темные глаза, глубокие, как омуты. Шрам, поблескивающий в полумраке, казался темнее, чем обычно, словно оживал под этим освещением, добавляя его облику что-то зловещее. Его волосы, темные и слегка вьющиеся, падали на лоб, а веки были прикрыты, создавая иллюзию дремоты. Но его глаза, приоткрытые лишь на тонкую щель, горели холодной внимательностью, фиксируя каждое движение Павла. Его дыхание, ровное и глубокое, не выдавало его, но пальцы, лежавшие на колене, слегка сжались, когда Павел поерзал на скамье.
Павел Орлов, сидевший в дальнем углу, был словно отделен от группы невидимой стеной. Его худое тело, сгорбленное, утопало в новой штормовке, чей яркий зеленый цвет казался чужеродным в тусклом вагоне. Его лицо, с острыми скулами и бледной кожей, было напряженным, а темные глаза, глубоко посаженные, метались по страницам «Справочника коротковолновика», но взгляд их был рассеянным, словно он ждал чего-то. Его волосы, темно-русые и чуть длинные, падали на лоб, и он, нервно отбрасывая их, то и дело оглядывался, будто чувствовал на себе чей-то взгляд. Его пальцы, тонкие и дрожащие, сжимали книгу так сильно, что костяшки побелели, а штормовка шуршала при каждом его движении, выдавая его беспокойство.
Атмосфера в купе, несмотря на оживление группы, стала гуще, словно воздух сгустился от этого молчаливого противостояния. Лена, сидевшая неподалеку, болтала с Аней, ее карие глаза блестели, а темная коса покачивалась, когда она смеялась. Но даже она, обычно чуткая, не замечала, как тень напряжения растет в углу. Аня, склонившаяся над блокнотом, рисовала очередную сосну, ее рыжие кудри подпрыгивали, а веснушчатое лицо было сосредоточенным. Она бросила взгляд на Павла, но, не увидев ничего необычного, вернулась к своему рисунку.
— Павел, ты там не заснул над своей радиотехникой? — поддел Жора, его круглое лицо с пухлыми щеками оживилось, а карие глаза заблестели озорством. Его красный свитер, усыпанный крошками, задрожал, когда он махнул рукой.
— Давай к нам, пирожок возьми!
Павел вздрогнул, его взгляд метнулся к Жоре, а затем быстро вернулся к книге. Его голос, тихий и хрипловатый, прозвучал натянуто:
— Нет, я… читаю. Спасибо.
Жора пожал плечами, его ухмылка стала шире, и он повернулся к Сергею, сидевшему напротив.
— Ну и ладно, Серега, значит, больше пирожков нам! — прогундосил он, и Сергей, чье широкое лицо, обветренное и простодушное, оживилось, рассмеялся, его бас загудел по купе.
Дмитрий, не шевелясь, продолжал наблюдать. Его глаза, приоткрытые ровно настолько, чтобы видеть Павла, не упускали ни одного его движения — ни нервного ерзания, ни быстрого взгляда, брошенного в сторону прохода. Его шрам, казалось, пульсировал в полумраке, и его лицо, неподвижное, как маска, скрывало мысли, которые были глубже, чем могли предположить товарищи. Он медленно повернул голову, будто проверяя, не смотрит ли кто на него, и его взгляд, холодный и тяжелый, снова вернулся к Павлу.
Николай, сидевший в углу, поправил очки и посмотрел на Павла, его худощавое лицо было сосредоточенным. Он заметил, как Павел ерзает, но ничего не сказал, лишь его пальцы, тонкие и нервные, постукивали по книге, словно он пытался сложить кусочки пазла.
Римма, сидевшая рядом, наблюдала за группой, ее бледное лицо оставалось спокойным, но серо-голубые глаза внимательно скользили по купе. Она заметила взгляд Дмитрия, но не подала виду, лишь поправила пучок темных волос и сделала глоток чая, ее движения были размеренными, как всегда.
Виктор Морозов, стоявший в проходе, сложил руки на груди, его высокая фигура отбрасывала тень на пол. Его серые глаза, внимательные и чуть усталые, остановились на Павле, но он, казалось, не замечал напряжения. Он кашлянул и сказал, его голос, низкий и теплый, прозвучал спокойно:
— Товарищи, не забываем проверять снаряжение. Скоро Ивдель, надо быть