Жора, услышав это, театрально воздел руки, чуть не уронив хлеб.
— Да что вы все на меня! — возмутился он, но его ухмылка выдавала, что он наслаждается вниманием.
— Я же для команды силы коплю!
Николай Тихонов, сидевший в углу, взял кусок хлеба и ложку тушенки, его худощавое лицо, бледное и сосредоточенное, смягчилось. Он поправил очки и тихо сказал:
— Хорошо, что у нас запасы. В походе такое — роскошь.
Виктор Морозов, сидевший у прохода, сложил руки на груди, его высокая фигура в штормовке отбрасывала тень на пол. Его серые глаза, обычно строгие, теперь искрились весельем, и он, взяв кружку чая, сказал:
— Товарищи, ешьте с умом. В Ивделе пополним запасы, но в горах каждая крошка на счету.
Павел Орлов, сидевший в стороне, молча взял кусок хлеба и ложку тушенки. Его худое лицо, с острыми скулами, было напряженным, а взгляд, устремленный в столик, избегал чужих глаз. Его новая штормовка шуршала, когда он ел, и он, казалось, старался быть незаметным, хотя аромат еды, похоже, немного его расслабил.
Дмитрий Волков, прислонившийся к стенке, взял эмалированную кружку и кусок хлеба с колбасой. Его обветренное лицо, с глубоким шрамом над бровью, оставалось непроницаемым, но темные глаза, глубокие и тяжелые, на миг остановились на Павле, прежде чем он отвернулся к окну. Он ел медленно, его движения были размеренными, как будто он экономил силы.
Поезд стучал колесами, за окном мелькали заснеженные сосны, а в купе блеск консервных банок, нарезанный хлеб и пар от чая создавали картину простой, но душевной трапезы. Лица товарищей, раскрасневшиеся и довольные, светились теплом, и этот обед, обыденный, но полный жизни, был моментом единства, когда даже молчаливый Павел и суровый Дмитрий становились частью команды, готовой к новым испытаниям.
Вагон, покачиваясь в ритме стучащих колес, словно обнимал своих пассажиров теплом и уютом, несмотря на холодную тайгу, что мелькала за окнами. Свет тусклой лампы, качавшейся под потолком, отбрасывал мягкие тени на дерматиновые полки, где рюкзаки и лыжи, аккуратно уложенные, молчаливо ждали своего часа. Запах консервов и копченой колбасы еще витал в воздухе, смешиваясь с ароматом остывшего чая, а крошки на столике напоминали о недавнем обеде, который сплотил группу. За окном заснеженные сосны, освещенные бледным дневным светом, стояли, как стражи, а поезд, гудя, уносил товарищей все дальше на север. После шумной трапезы атмосфера в купе стала мягче, почти интимной, и в этот момент Жора Сомов, душа компании, решил добавить в их путешествие новую ноту — музыку.
Жора, сидевший на краю скамьи, с энтузиазмом потянулся к своему рюкзаку, его круглое лицо с пухлыми щеками сияло предвкушением, а карие глаза блестели, как у ребенка, готового показать фокус. Его красный свитер, усыпанный крошками, задрожал, когда он, кряхтя, вытащил семиструнную гитару — старую «ленинградку» с лакированным корпусом, чье дерево, потемневшее от времени, поблескивало в свете
лампы. Высокий порожек и слегка потертые струны выдавали возраст инструмента, но Жора держал гитару с такой нежностью, будто это была не просто вещь, а старый друг.
Его пухлые пальцы, ловкие, несмотря на кажущуюся неуклюжесть, бережно обхватили гриф, и он, устроившись поудобнее, положил гитару на колени, его лицо стало неожиданно сосредоточенным.
— Ну, товарищи, готовьтесь, — прогундосил он, его голос, хрипловатый и теплый, был полон энтузиазма.
— Щас будет концерт, как на Дворцовой площади!
Лена Белякова, сидевшая неподалеку, тут же оживилась, ее карие глаза, теплые и блестящие, загорелись. Ее темная коса лежала на плече, а платок с ромашками, чуть съехавший, открывал прядь волос, поблескивающую в свете лампы. Она подперла подбородок рукой, ее лицо, с ямочками на щеках, светилось любопытством, и она сказала:
— Жора, только не фальшивь! А то я знаю, как ты настраиваешь — полчаса мучений.
Жора театрально схватился за сердце, его брови взлетели вверх, но ухмылка выдавала, что он наслаждается вниманием.
— Ленка, это ты мне, виртуозу, про фальшь? — возмутился он, но тут же подмигнул.
— Смотри и учись, поэтесса!
Он начал настраивать гитару, его пальцы, пухлые, но удивительно ловкие, побежали по струнам, извлекая низкие, чуть дребезжащие звуки. Первый аккорд, неуверенный и слегка фальшивый, заставил Аню, сидевшую у окна, хихикнуть. Ее рыжие кудри подпрыгнули, а веснушчатое лицо оживилось, зеленые глаза искрились весельем.
— Жорка, это что, медведь на гитаре играет? — поддразнила она, отложив блокнот.