— Давай уже, а то я сама заиграю!
— Петрова, не мешай мастеру! — отмахнулся Жора, но его щеки порозовели от смеха. Он повернул колок, подтянул струну, и следующий аккорд, чистый и звонкий, разнесся по купе, как сигнал к началу чего-то особенного.
Сергей Белов, сидевший напротив, откинулся на скамью, его широкое лицо, обветренное и простодушное, выражало удовольствие. Его светлые волосы, торчащие, как солома, падали на лоб, а голубые глаза следили за Жорой с добродушной насмешкой.
— Ну, Сомов, если ты сейчас «Кукарачу» заиграешь, я тебя с поезда выкину, — прогудел он, но его улыбка, широкая и открытая, говорила, что он ждет музыки не меньше других.
Жора, не отрываясь от гитары, ухмыльнулся и пробежался пальцами по струнам, извлекая короткую, но мелодичную трель, которая заставила группу затихнуть. Блеск лакированного дерева гитары, отражавший свет лампы, играл на его руках, а его лицо, обычно озорное, стало серьезнее, глаза прищурились, сосредоточившись на струнах.
Николай Тихонов, сидевший в углу, поправил очки, его худощавое лицо, бледное и сосредоточенное, смягчилось. Он отложил книгу и сказал, его голос был тихим, но теплым:
— Жора, давай что-нибудь наше, походное. Про тайгу или дорогу.
Римма, сидевшая рядом, кивнула, ее бледное лицо оставалось спокойным, но серо-голубые глаза светились ожиданием. Она поправила пучок темных волос и тихо добавила:
— Да, что-нибудь душевное. Чтобы к месту.
Виктор Морозов, стоявший в проходе, сложил руки на груди, его высокая фигура отбрасывала тень на пол. Его серые глаза, внимательные и чуть усталые, остановились на Жоре, и он улыбнулся, его голос, низкий и теплый, прозвучал одобрительно:
— Сомов, не подведи. Дай нам песню, чтобы в Ивделе петь не разучились.
Павел Орлов, сидевший в стороне, поднял взгляд от книги, его худое лицо, с острыми скулами, было напряженным, но в его темных глазах мелькнула искра интереса. Он быстро опустил голову, словно боясь быть замеченным, но его пальцы, сжимавшие «Справочник коротковолновика», замерли, прислушиваясь к звукам гитары.
Дмитрий Волков, прислонившийся к стенке, смотрел в окно, его обветренное лицо, с глубоким шрамом над бровью, оставалось непроницаемым. Но его темные глаза, глубокие и тяжелые, на миг остановились на Жоре, и уголок его рта дрогнул, словно он вспомнил что-то, связанное с музыкой.
Лена, не удержавшись, хлопнула в ладоши, ее ямочки на щеках стали глубже, и она воскликнула:
— Жора, давай, не томи! Хочу песню, чтобы душа пела!
Жора, закончив настройку, пробежался пальцами по струнам, извлекая чистый, звонкий аккорд, который, как ветер, пронесся по купе, заставив всех замолчать. Его лицо, сосредоточенное и почти торжественное, светилось гордостью, а гитара, лежащая на его коленях, казалась продолжением его самого.
— Готово, товарищи, — сказал он, его голос был полон уверенности.
— Щас будет песня, держитесь!
Поезд стучал колесами, за окном мелькали заснеженные сосны, а в купе блеск лакированного дерева гитары, ловкие пальцы Жоры, бегающие по струнам, и его сосредоточенное лицо создавали атмосферу ожидания. Этот момент, полный уюта и предвкушения, был как вдох перед песней, которая должна была объединить их всех, подготовив к музыкальному вечеру, что ждал впереди.
Вагон, покачиваясь в ритме стучащих колес, превратился в маленький очаг тепла и музыки, где холод тайги, мелькавшей за окнами, казался далеким и несущественным. Свет тусклой лампы, качавшейся под потолком, отбрасывал мягкие тени на дерматиновые полки, где рюкзаки и лыжи, словно верные спутники, молчаливо наблюдали за происходящим. Запах чая и консервов еще витал в воздухе, но теперь к нему примешивался новый звук — звон струн семиструнной «ленинградки» Жоры, чьи аккорды, чистые и душевные, заполняли купе, как дыхание. За окном заснеженные сосны, освещенные бледным светом уходящего дня, растворялись в сумерках, а поезд, гудя, уносил группу на север, но в этот момент они были не просто пассажирами — они были семьей, сплетенной музыкой и песней. После того, как Жора настроил гитару, группа, словно по негласной команде, собралась ближе, и вечер превратился в настоящий походный концерт, полный тепла и единения.
Жора Сомов, сидевший в центре внимания, держал гитару с гордостью, его круглое лицо с пухлыми щеками сияло, а карие глаза искрились энтузиазмом. Его красный свитер, усыпанный крошками, поблескивал в свете лампы, а пухлые пальцы, ловкие и уверенные, пробежались по струнам, извлекая первые аккорды «Подмосковных вечеров». Лакированное дерево гитары, потемневшее от времени, отражало свет, а звук, мягкий и мелодичный, разлился по купе, как река, уносящая все тревоги. Жора запел, его голос, хрипловатый, но теплый, был полон чувства: