— Не слышны в саду даже шорохи…
Лена Белякова, сидевшая рядом, тут же подхватила, ее карие глаза, блестящие и теплые, загорелись. Ее темная коса покачивалась в такт музыке, а платок с ромашками, чуть съехавший, открывал прядь волос, поблескивающую в полумраке. Ее голос, звонкий и чистый, вплелся в мелодию, и она, улыбнувшись, запела, ее ямочки на щеках стали глубже:
— Все здесь замерло до утра…
Аня Петрова, сидевшая у окна, отложила блокнот и присоединилась, ее рыжие кудри подпрыгивали, а веснушчатое лицо светилось радостью. Ее зеленые глаза, обычно озорные, теперь были мягкими, и она, покачиваясь в такт, подпевала, ее голос, чуть хрипловатый, добавлял песне походной искренности. Она хлопнула в ладоши и крикнула, перекрывая музыку:
— Жорка, а «Милую мою»? Давай, Визбора!
Жора, не прерывая игры, ухмыльнулся, его щеки порозовели, и он, кивнув, плавно перешел к новой мелодии. Его пальцы, бегающие по струнам, извлекли первые аккорды «Милой моей», и купе наполнилось знакомой, душевной мелодией. Он запел, его голос стал глубже, почти торжественным:
— Милая моя, солнышко лесное…
Сергей Белов, сидевший напротив, откинулся на скамью, его широкое лицо, обветренное и простодушное, смягчилось. Его светлые волосы, торчащие, как солома, падали на лоб, а голубые глаза блестели, словно он вспомнил что-то далекое. Он подхватил песню, его бас, низкий и гудящий, добавил мелодии мощи, и он, покачиваясь, запел, его улыбка, широкая и открытая, освещала купе:
— Где в лесах дремучих тебя я повстречал…
Николай Тихонов, сидевший в углу, поправил очки, его худощавое лицо, обычно строгое, расслабилось. Он не пел, но его пальцы, тонкие и нервные, постукивали по колену в такт музыке, а губы слегка шевелились, словно он знал слова, но стеснялся их произнести. Он тихо сказал, его голос был почти заглушен песней:
— Хорошо, Жора. Как дома.
Римма, сидевшая рядом, подхватила мелодию, ее бледное лицо оставалось спокойным, но серо-голубые глаза светились теплом. Она пела тихо, ее голос, мягкий и ровный, вплетался в хор, и она, поправив пучок темных волос, покачивалась, словно музыка уносила ее куда-то далеко.
Виктор Морозов, стоявший в проходе, сложил руки на груди, его высокая фигура отбрасывала тень на пол. Его серые глаза, внимательные и чуть усталые, теперь искрились, и он, улыбнувшись, подхватил припев, его голос, низкий и теплый, звучал уверенно:
— Солнышко лесное, где ты, где я…
Павел Орлов, сидевший в стороне, не пел. Его худое лицо, с острыми скулами, было напряженным, а темные глаза, глубоко посаженные, смотрели в пол. Но его пальцы, сжимавшие «Справочник коротковолновика», замерли, и он, словно невольно, начал слегка покачиваться в такт музыке, хотя его взгляд избегал товарищей.
Дмитрий Волков, прислонившийся к стенке, не пел, но его обветренное лицо, с глубоким шрамом над бровью, смягчилось. Его темные глаза, глубокие и тяжелые, остановились на Жоре, и он, едва заметно, кивнул, словно признавая силу музыки. Его дыхание, ровное и глубокое, сливалось с ритмом песни, и уголок его рта дрогнул, как будто он вспомнил что-то, давно забытое.
Лена, не удержавшись, вскочила и хлопнула в ладоши, ее ямочки на щеках стали глубже, и она воскликнула:
— Жорка, давай про геологов! «Эх, дороги»! Хочу, чтоб вся тайга слышала!
Жора, смеясь, кивнул, его щеки пылали, и он, пробежавшись пальцами по струнам, заиграл вступление к «Эх, дороги». Его голос, теперь громче, разнесся по купе, и группа, как один, подхватила:
— Пыль да туман, холода, тревоги…
Стук колес, ровный и неумолимый, стал аккомпанементом, сливаясь с мелодией, а лица товарищей, освещенные лампой, светились в полумраке. Лена пела, ее глаза блестели,
Аня подпевала, ее кудри подпрыгивали, Сергей гудел басом, а Виктор, стоя в проходе, улыбался, как отец, гордый за своих детей. Даже Павел, молчаливый и отстраненный, поднял взгляд, и его губы дрогнули, словно он хотел подхватить слова.
Поезд стучал колесами, за окном сгущались сумерки, а в купе блеск в глазах, покачивание в такт музыке и звон гитары создавали картину полного единения. Песни, знакомые каждому, были не просто мелодиями — они были мостом между их сердцами, связью с домом, с мечтами, с дорогой, что ждала впереди. Этот момент, душевный и ностальгический, был кульминацией их дня, и группа, сплетенная музыкой, чувствовала себя готовой к любым испытаниям тайги.