Вагон, убаюканный ритмичным стуком колес, словно превратился в убежище мечтателей, где музыка, только что звеневшая в воздухе, уступила место тихим, но глубоким разговорам. Свет тусклой лампы, качавшейся под потолком, отбрасывал мягкие тени на дерматиновые полки, где рюкзаки и лыжи, аккуратно уложенные, казались молчаливыми свидетелями этих мгновений. За окном сгустились сумерки, и тайга, теперь едва различимая, растворялась в чернильной мгле, лишь изредка вспыхивая белизной снега под светом луны. Запах чая и копченой колбасы все еще витал в купе, но атмосфера, пропитанная теплом песен, стала иной — задумчивой, почти торжественной. После душевного концерта Жоры, когда «Подмосковные вечера» и «Эх, дороги» сплели группу воедино, разговоры, словно река, потекли к чему-то большему — к мечтам, к будущему, к тому, что ждало каждого за горизонтом этого похода.
Лена Белякова, сидевшая у окна, подтянула колени к груди, ее карие глаза, блестящие и мечтательные, смотрели в темное стекло, где отражалось ее лицо с ямочками на щеках. Ее темная коса лежала на плече, а платок с ромашками, чуть съехавший, открывал прядь волос, поблескивающую в свете лампы. Она держала тоненький сборник «Таежные Зори», но теперь он лежал закрытым на коленях, и ее голос, мягкий и слегка дрожащий, нарушил тишину:
— Знаете, я иногда думаю… вот закончу институт, а потом… может, начну стихи писать. Не просто для себя, а чтобы печатали. Чтобы люди читали и видели, как красива наша страна.
Аня Петрова, сидевшая рядом, откинулась на скамью, ее рыжие кудри подпрыгнули, а веснушчатое лицо, обычно озорное, стало серьезнее. Ее зеленые глаза, яркие и живые, устремились в потолок, словно она видела там карту своих мечтаний. Она улыбнулась, ее голос, хрипловатый и полный энтузиазма, подхватил:
— Стихи — это здорово, Лен, но я хочу на Север! Вот закончу политех — и на БАМ поеду! Или в экспедицию, искать новые месторождения. Представляете, открыть что-то, чего еще никто не видел?
Сергей Белов, сидевший напротив, кивнул, его широкое лицо, обветренное и простодушное, оживилось. Его светлые волосы, торчащие, как солома, падали на лоб, а голубые глаза искрились энергией. Он сжал кулаки, его большие ладони, огрубевшие от походов, слегка дрожали от возбуждения, и он прогудел, его бас заполнил купе:
— А я хочу спорт не бросать. Может, тренером стану, ребят учить. Или в горы водить, как мы сейчас. Главное — Родине пользу приносить, чтобы люди крепче были, сильнее.
Жора Сомов, все еще державший гитару, отложил ее на скамью, его круглое лицо с пухлыми щеками смягчилось, а карие глаза, обычно озорные, стали задумчивыми. Его красный свитер, усыпанный крошками, поблескивал в полумраке, и он, почесав затылок, сказал, его голос был тише, чем обычно:
— Я, может, тоже куда-нибудь поеду. На стройку или в деревню, музыку учить. Чтоб песни пели, как мы сейчас. Без песен ведь скучно жить.
Николай Тихонов, сидевший в углу, поправил очки, его худощавое лицо, бледное и сосредоточенное, выражало спокойную уверенность. Он посмотрел на товарищей, его пальцы, тонкие и нервные, замерли на книге, и он тихо сказал:
— Я в науку хочу. В физику, в лабораторию. Чтобы что-то новое открыть, для страны, для людей. Может, звучит скучно, но это мое.
Римма, сидевшая рядом, кивнула, ее бледное лицо оставалось спокойным, но серо-голубые глаза светились теплом. Она поправила пучок темных волос и добавила, ее голос, ровный и уверенный, звучал твердо:
— А я хочу в геологию, как Аня, но больше в Сибирь. Там столько работы — нефть, газ, все для будущего. И для Родины.
Виктор Морозов, стоявший в проходе, сложил руки на груди, его высокая фигура отбрасывала длинную тень на пол. Его серые глаза, внимательные и чуть усталые, обвели группу, и он улыбнулся, его голос, низкий и теплый, прозвучал с ноткой гордости:
— Наука, товарищи, вот что нас вперед поведет. Я, может, останусь в институте, студентов учить. Или в экспедиции, как Аня, но чтобы знания дальше шли — в книги, в дело. А страна у нас большая, каждому место найдется.
Лена, услышав это, улыбнулась шире, ее ямочки на щеках стали глубже, и она, глядя в окно, тихо сказала:
— Главное, чтобы мы все делали что-то настоящее. Чтобы потом не жалеть.
Павел Орлов, сидевший в стороне, молчал. Его худое лицо, с острыми скулами, было напряженным, а темные глаза, глубоко посаженные, смотрели в пол. Его новая штормовка шуршала, когда он ерзал, и он, казалось, хотел остаться незамеченным. Но под взглядом Лены он поднял голову, его голос, тихий и хрипловатый, прозвучал неуверенно: