— Я… не знаю еще. Может, в радиотехнику. Или… просто работать. — Он замолчал, его пальцы сжали «Справочник коротковолновика», и он снова опустил взгляд.
Дмитрий Волков, прислонившийся к стенке, смотрел в окно, его обветренное лицо, с глубоким шрамом над бровью, оставалось непроницаемым. Его темные глаза, глубокие и тяжелые, на миг остановились на Павле, но он ничего не сказал. Вместо этого он повернулся к группе, его голос, низкий и хрипловатый, прозвучал неожиданно мягко:
— Будущее — это вы. Делайте, что сердце велит. Только не забывайте, где корни.
Его слова, простые, но весомые, повисли в воздухе, и группа замолчала, словно осмысливая их. Лена, тронувшаяся этим, посмотрела на Дмитрия, ее глаза заблестели, и она кивнула, будто соглашаясь с чем-то большим.
Аня, не удержавшись, вскочила, ее кудри подпрыгнули, и она, раскинув руки, воскликнула:
— А я верю, что мы все горы свернем! И тайгу, и БАМ, и науку! Правда, товарищи?
Ее энтузиазм, заразительный и наивный, вызвал смех, и даже Николай, обычно сдержанный, улыбнулся. Сергей хлопнул в ладоши, Жора ухмыльнулся, а Виктор, покачав головой, сказал:
— Свернем, Петрова. Только шаг за шагом.
Поезд стучал колесами, за окном сгущалась ночь, а в купе свет лампы играл на задумчивых лицах, на взглядах, устремленных в окно или вдаль, на тенях, что плясали на стенах. Этот разговор, полный мечтаний и надежд, был не просто обменом слов — он был зеркалом их душ, их веры в будущее, в страну, в себя. Группа, объединенная песнями и теперь этими откровениями, чувствовала себя сильнее, готовой к испытаниям, что ждали впереди в суровой тайге.
Поезд, замедляя ход, издал протяжный гудок, и его колеса, скрипя, замерли, словно давая группе передышку от неумолимого ритма пути. Вагон, еще недавно полный тепла, музыки и мечтательных разговоров, затих, окутанный мягким полумраком. Свет тусклой лампы, качавшейся под потолком, отбрасывал дрожащие тени на дерматиновые полки, где рюкзаки и лыжи, аккуратно уложенные, казались спящими стражами. Запах чая и копченой колбасы все еще витал в воздухе, но теперь к нему примешивался холодный, металлический аромат, пробиравшийся снаружи. За окном, где еще недавно мелькали заснеженные сосны, теперь открылась новая картина — маленький, почти забытый полустанок, утопающий в сугробах, под одиноким фонарем, чей желтый свет едва пробивал тьму. После душевных песен и разговоров о будущем, остановка на этой станции, названной кем-то в группе «Глушь», словно напомнила о суровой реальности Севера, ожидающей их впереди.
Аня Петрова первой прильнула к окну, ее нос почти касался холодного стекла, а дыхание оставляло на нем маленькие облачка пара. Ее рыжие кудри, выбившиеся из-под шапки, горели в свете лампы, а веснушчатое лицо, обычно озорное, теперь было задумчивым. Ее зеленые глаза, яркие и внимательные, жадно впитывали пейзаж — заснеженную платформу, покрытую нетронутым снегом, и одинокий фонарь, чей свет дрожал, как свеча на ветру. Она тихо выдохнула, ее голос, хрипловатый и полный удивления, нарушил тишину:
— Смотрите, какая глушь… Как будто мы на краю света.
Лена Белякова, сидевшая рядом, придвинулась ближе, ее карие глаза, теплые и блестящие, расширились, когда она разглядела станцию. Ее темная коса лежала на плече, а платок с ромашками, чуть съехавший, открывал прядь волос, поблескивающую в полумраке. Она прижала ладонь к стеклу, ее лицо, с ямочками на щеках, выражало смесь восторга и меланхолии, и она тихо сказала:
— Тут, наверное, тишина такая, что сердце слышно. Интересно, кто здесь живет?
За окном платформа казалась застывшей во времени. Сугробы, наметенные ветром, лежали высокими волнами, а рельсы, покрытые тонким слоем снега, исчезали в темноте. Одинокий фонарь, подвешенный на покосившемся столбе, отбрасывал круг света, в котором кружились редкие снежинки. Вдалеке, у крохотного станционного домика, виднелась фигура смотрителя — сутулая, в тулупе и ушанке, с фонарем в руке, чей свет покачивался, как маяк в море снега. Пар от паровоза, густой и белый, поднимался к небу, растворяясь в холодной ночи, и тишина снаружи, глубокая и почти осязаемая, контрастировала с теплом и шумом вагона.
Сергей Белов, стоявший у окна, наклонился, его широкое лицо, обветренное и простодушное, смягчилось. Его светлые волосы, торчащие, как солома, падали на лоб, а голубые глаза, обычно искрящиеся, теперь были задумчивыми. Он прогудел, его бас звучал тише, чем обычно:
— Глушь, конечно, но красиво. Как в сказке про Деда Мороза.