Жора Сомов, сидевший на скамье, прижался к стеклу, его круглое лицо с пухлыми щеками прилипло к окну, а карие глаза блестели любопытством. Его красный свитер, усыпанный крошками, задрожал, когда он ткнул пальцем в сторону смотрителя.
— Смотрите, вон старик! — воскликнул он, его голос, хрипловатый и оживленный, разорвал тишину.
— Может, он тут один живет, с медведями чай пьет?
Лена хихикнула, ее смех, звонкий и чистый, разнесся по купе, и она шутливо ткнула Жору в плечо.
— Жора, тебе везде медведи мерещатся! — сказала она, но ее глаза не отрывались от станции, словно она пыталась запомнить каждый сугроб.
Николай Тихонов, сидевший в углу, поправил очки и посмотрел в окно, его худощавое лицо, бледное и сосредоточенное, выражало тихое восхищение. Он молчал, но его пальцы, тонкие и нервные, замерли на книге, словно он мысленно записывал эту картину.
Римма, сидевшая рядом, наблюдала за станцией, ее бледное лицо оставалось спокойным, но серо-голубые глаза светились задумчивостью. Она поправила пучок темных волос и тихо сказала:
— Здесь время как будто остановилось. Даже дышать хочется осторожнее.
Виктор Морозов, стоявший в проходе, сложил руки на груди, его высокая фигура отбрасывала тень на пол. Его серые глаза, внимательные и чуть усталые, обвели платформу, и он кивнул, его голос, низкий и теплый, прозвучал спокойно:
— Это Север, товарищи. Здесь все настоящее — и тишина, и холод. Скоро сами это почувствуем.
Павел Орлов, сидевший в стороне, посмотрел в окно, его худое лицо, с острыми скулами, было напряженным, а темные глаза, глубоко посаженные, казались еще темнее в полумраке. Он быстро отвел взгляд, его новая штормовка зашуршала, и он уткнулся в книгу, словно станция вызывала в нем беспокойство.
Дмитрий Волков, прислонившийся к стенке, смотрел на платформу, его обветренное лицо, с глубоким шрамом над бровью, оставалось непроницаемым. Его темные глаза, глубокие и тяжелые, изучали фигуру смотрителя, и он, сделав глоток чая, пробормотал, его голос, хрипловатый и низкий, был едва слышен:
— Глушь… Но кто-то же здесь живет. И выживает.
Аня, услышав это, повернулась к нему, ее кудри подпрыгнули, и она, наклонив голову, сказала:
— Дмитрий Алексеевич, а вы бы смогли тут жить? Один, в такой тишине?
Дмитрий хмыкнул, его шрам дрогнул в тени, но он ничего не ответил, лишь его взгляд, холодный и внимательный, вернулся к окну.
Поезд издал еще один гудок, и вагон слегка дернулся, готовясь продолжить путь. Свет фонаря на платформе мигнул, фигура смотрителя исчезла в тени домика, а сугробы, нетронутые и молчаливые, остались позади. В купе, теплом и шумном, группа еще мгновение смотрела в окно, их лица, задумчивые и чуть меланхоличные, отражались в стекле. Эта остановка, краткая и почти мистическая, напомнила им о масштабе их пути, о суровой красоте Севера, и они, возвращаясь к разговорам и смеху, чувствовали, что их ждет нечто большее, чем просто поход.
Поезд, не сбавляя хода, стучал колесами, унося группу все глубже в объятия северной ночи. Вагон, теплый и живой, словно островок уюта, покачивался в ритме пути, но теперь его атмосфера изменилась — шумный день, полный песен, разговоров и суеты, уступил место тихому вечеру, пропитанному усталостью и умиротворением. Свет тусклой лампы, качавшейся под потолком, стал ярче, ее желтый отблеск заливал купе, контрастируя с чернильной тьмой за окнами, где тайга, теперь лишь силуэты деревьев, растворялась в ночи. Длинные тени от рюкзаков и лыж, лежащих на полках, плясали на стенах, а отражения лиц группы в стекле казались призраками, плывущими над заснеженной пустыней. После остановки на безмолвной станции «Глушь», где сугробы и одинокий фонарь напомнили о суровости Севера, группа, уставшая от долгого дня, готовилась к ночи, погружаясь в спокойствие, которое несет вечер.
Аня Петрова сидела у окна, подтянув колени к груди, ее рыжие кудри, выбившиеся из-под шапки, поблескивали в свете лампы, а веснушчатое лицо, обычно оживленное, теперь было расслабленным, с легкой тенью усталости. Ее зеленые глаза, блестящие, но чуть припухшие, смотрели в темноту за окном, где мелькали темные силуэты сосен, едва различимые на фоне неба. Она зевнула, прикрыв рот ладонью, и тихо сказала, ее голос, хрипловатый и сонный, был едва слышен:
— Темнота какая… Как будто поезд в космос летит, а не по тайге едет.
Лена Белякова, сидевшая рядом, улыбнулась, ее карие глаза, теплые и мягкие, отражали свет лампы. Ее темная коса лежала на плече, а платок с ромашками, съехавший на шею, открывал прядь волос, поблескивающую в полумраке. Она держала эмалированную кружку с остывшим чаем, ее тонкие пальцы обхватывали металл, и она, покачав головой, ответила, ее голос, мелодичный и спокойный, звучал как колыбельная: