— А мне нравится. Тишина такая… Только колеса стучат, как сердце.
За окном ночь поглотила тайгу, и лишь редкие звезды, яркие, как осколки льда, пробивались сквозь тьму. Темные силуэты деревьев, высокие и неподвижные, мелькали, словно стражи, охраняющие путь, а снег, лежавший на ветвях, иногда вспыхивал в свете луны, создавая иллюзию движения. Внутри вагона свет лампы, теплый и желтый, рисовал длинные тени — от гитары Жоры, лежащей на скамье, от рюкзаков, от рук, замерших в усталой неподвижности. Отражения в стекле, где лица группы смешивались с темной тайгой, создавали странную картину, будто они были одновременно здесь и где-то в другом мире.
Сергей Белов, сидевший напротив, откинулся на скамью, его широкое лицо, обветренное и простодушное, было расслабленным, но глаза, голубые и чуть припухшие, выдавали усталость. Его светлые волосы, торчащие, как солома, падали на лоб, и он, потянувшись, прогудел, его бас звучал тише, чем обычно:
— День был длинный. Надо бы поспать, а то в Ивделе нас сразу в тайгу погонят.
Жора Сомов, развалившийся рядом, зевнул так широко, что его круглое лицо с пухлыми щеками стало еще круглее. Его карие глаза, обычно озорные, теперь были полуприкрыты, а красный свитер, усыпанный крошками, задрожал, когда он потянулся. Он хмыкнул и сказал, его голос, хрипловатый и сонный, был полон лени:
— Серега, если в тайгу, я первый на лыжи встану. Но сейчас… дайте мне подушку, и я готов.
Лена, услышав это, хихикнула, ее смех, тихий и звонкий, разнесся по купе, и она шутливо ткнула Жору пальцем.
— Жора, ты и на лыжах заснешь, — сказала она, ее ямочки на щеках стали глубже.
— Лучше термос проверь, утром чай понадобится.
Николай Тихонов, сидевший в углу, поправил очки, его худощавое лицо, бледное и сосредоточенное, выглядело усталым, но спокойным. Он закрыл книгу, лежавшую на коленях, и сказал, его голос, тихий и четкий, прозвучал почти шепотом:
— Ночь в поезде — как передышка. Завтра начнется настоящее.
Римма, сидевшая рядом, кивнула, ее бледное лицо оставалось спокойным, но серо-голубые глаза, отражающие свет лампы, были задумчивыми. Она поправила пучок темных волос и тихо добавила:
— Настоящее уже здесь. Этот вагон, эта ночь… Все это часть пути.
Виктор Морозов, стоявший в проходе, сложил руки на груди, его высокая фигура отбрасывала длинную тень на пол. Его серые глаза, внимательные и чуть усталые, обвели группу, и он улыбнулся, его голос, низкий и теплый, прозвучал ободряюще:
— Отдыхайте, товарищи. Ночь длинная, а в Ивделе нас ждет работа. Силы пригодятся.
Павел Орлов, сидевший в стороне, молчал, его худое лицо, с острыми скулами, было едва видно в полумраке. Его темные глаза, глубоко посаженные, смотрели в пол, а новая штормовка шуршала, когда он ерзал. Он сжимал «Справочник коротковолновика», но его пальцы, тонкие и нервные, замерли, словно он прислушивался к тишине ночи.
Дмитрий Волков, прислонившийся к стенке, смотрел в окно, его обветренное лицо, с глубоким шрамом над бровью, было неподвижным, как маска. Его темные глаза, глубокие и тяжелые, отражали тьму за стеклом, и он, сделав глоток чая, пробормотал, его голос, хрипловатый и низкий, был едва слышен:
— Ночь в тайге учит терпению. Привыкайте.
Аня, услышав это, повернулась к нему, ее кудри подпрыгнули, и она, наклонив голову, тихо спросила:
— Дмитрий Алексеевич, а вы много таких ночей видели? В тайге, в поездах?
Дмитрий хмыкнул, его шрам дрогнул в тени, и он, не глядя на нее, ответил:
— Достаточно, чтобы знать — ночь всегда проходит. Главное — утро встретить.
Его слова, простые, но тяжелые, повисли в воздухе, и группа замолчала, словно осмысливая их. Лена, тронувшаяся этим, посмотрела в окно, ее отражение в стекле, мягкое и задумчивое, сливалось с темными силуэтами деревьев.
Поезд стучал колесами, за окном ночь окутывала тайгу, а в купе желтый свет лампы, длинные тени и отражения в стекле создавали атмосферу умиротворения. Группа, уставшая, но сплоченная, готовилась к ночи, и этот вечер, спокойный и полный тишины, был как пауза перед новым днем, который обещал испытания, но и надежду на великое приключение.
Вагон, убаюканный мерным стуком колес, погрузился в вечернюю тишину, где скрип дерматиновых полок и легкий шорох одежды создавали уютный фон. Свет тусклой лампы, качавшейся под потолком, заливал купе теплым желтым сиянием, отбрасывая мягкие тени на стены, где рюкзаки и лыжи, аккуратно уложенные, напоминали о скором начале похода. За окном ночь поглотила тайгу, и лишь редкие звезды пробивались сквозь тьму, их холодный свет отражался в морозных узорах на стекле. Запах остывшего чая и слабый аромат копченой колбасы все еще витали в воздухе, но теперь к ним добавился новый — горячий чай, пар от которого поднимался над эмалированными кружками, стоявшими на откидном столике. После задумчивого вечера, пропитанного тишиной и тенями, группа собралась для последнего ритуала дня — вечернего чая, который стал не только поводом согреться, но и моментом для подведения итогов и подготовки к завтрашнему дню, когда Ивдель откроет двери в настоящую тайгу.