— В Ивделе не расслабляйтесь. Тайга близко, а она ошибок не прощает. Утром все проверьте дважды.
Виктор кивнул, его взгляд стал серьезнее, и он, постучав пальцем по карте, добавил:
— Дмитрий Алексеевич прав. Утром собираемся быстро, без суеты. Лабаз, маршрут, снаряжение — все должно быть четко. А теперь — отдыхайте, ночь короткая.
Аня, не удержавшись, улыбнулась, ее кудри подпрыгнули, и она, подняв кружку, сказала:
— За тайгу, товарищи! Завтра начинается приключение!
Группа тихо засмеялась, даже Павел поднял взгляд, а Дмитрий хмыкнул, его шрам дрогнул в тени. Виктор, покачав головой, поднял кружку в ответ, и купе наполнилось легким звоном эмалированного металла.
Поезд стучал колесами, за окном ночь окутывала тайгу, а в купе свет лампы играл на кружках с чаем, на потрепанной карте, на сосредоточенных лицах группы. Пар от чая поднимался к потолку, смешиваясь с тенями, а деловая атмосфера, пропитанная легким волнением, готовила их к новому дню. Этот последний чай, простой и душевный, был как финальный аккорд дня, за которым ждал Ивдель и суровая, но манящая тайга.
Поезд, неумолимо стуча колесами, уносил группу навстречу ночи, которая, казалось, поглотила весь мир за окном. Вагон, еще недавно полный тепла, смеха и разговоров, теперь погрузился в полумрак, где свет тусклой лампы, качавшейся под потолком, едва пробивался сквозь тени. Желтый отблеск лампы дрожал на дерматиновых полках, на рюкзаках и лыжах, что лежали, как спящие стражи, и на лицах группы, которые, один за другим, погружались в свои мысли. Стены вагона, пропитанные запахом угля и сырости, казались ближе, словно сжимали пространство, а стук колес, монотонный и громкий, стал единственным звуком, нарушающим тишину. За окном темнота была непроглядной — ни звезд, ни луны, только чернильная пустота, в которой тайга растворилась, как в бездне. После вечернего чая и планов на завтра, группа, уставшая и слегка напряженная, готовилась к ночи, но эта тишина была не просто затишьем — она была предвестником бури, что ждала их в Ивделе и за его пределами.
Лена Белякова сидела у окна, подтянув колени к груди, ее темная коса лежала на плече, а платок с ромашками, съехавший на шею, открывал прядь волос, поблескивающую в полумраке. Ее карие глаза, теплые, но теперь задумчивые, смотрели в черное стекло, где отражалось ее лицо — бледное, с легкой тенью усталости. Она прижала ладонь к холодному стеклу, словно пытаясь коснуться той темноты, что ждала снаружи, и ее дыхание, оставляя пар на стекле, тут же исчезало, как мимолетная мысль. Лена думала о стихах, о тайге, о том, что ждет их впереди — о мечтах, которые казались такими яркими еще час назад, но теперь, в этой тишине, они стали призрачными, почти нереальными.
Аня Петрова, сидевшая рядом, откинулась на скамью, ее рыжие кудри, выбившиеся из-под шапки, падали на лоб, а веснушчатое лицо, обычно полное энтузиазма, теперь было спокойным, почти сонным. Ее зеленые глаза, полуприкрытые, смотрели в потолок, где тени от лампы плясали, как призраки, и она, зевнув, пробормотала, ее голос, хрипловатый и тихий, был едва слышен:
— Завтра… завтра все начнется. Настоящее приключение.
Сергей Белов, сидевший напротив, закрыл глаза, его широкое лицо, обветренное и простодушное, расслабилось, но его большие ладони, лежавшие на коленях, слегка сжались, выдавая внутреннее напряжение. Его светлые волосы, торчащие, как солома, падали на лоб, и он, не открывая глаз, думал о своей роли в группе, о том, как ему придется быть сильным, надежным, чтобы не подвести товарищей. Стены вагона, казалось, давили на него, а стук колес, громкий и неумолимый, напоминал о том, что время не ждет.
Жора Сомов, обычно шумный и веселый, теперь сидел тихо, его круглое лицо с пухлыми щеками было задумчивым, а карие глаза, полуприкрытые, смотрели в пол. Его красный свитер, усыпанный крошками, казался тусклее в полумраке, и он, потирая шею, пытался прогнать сон, но усталость брала свое. Он думал о пирожках, о гитаре, о том, как завтра ему придется нести рюкзак, и впервые за день его мысли были серьезными, почти тревожными.
Николай Тихонов, сидевший в углу, снял очки и протер их краем шарфа, его худощавое лицо, бледное и сосредоточенное, выражало усталость. Он перебирал в уме планы на завтра — карту, компас, маршрут, — и его пальцы, тонкие и нервные, постукивали по колену, словно он уже прокладывал путь в мыслях. Стены вагона, пропитанные холодом, казались ему слишком тонкими, а темнота за окном — слишком глубокой.