Римма, сидевшая рядом, закрыла глаза, ее бледное лицо, спокойное и почти бесстрастное, было освещено светом лампы, который играл на ее темных волосах, собранных в пучок. Она думала о группе, о том, как ей придется заботиться о них, о том, что в тайге каждый будет зависеть друг от друга, и ее губы, плотно сжатые, дрогнули, выдавая внутреннее волнение.
Павел Орлов, сидевший в дальнем углу, был почти невидим в полумраке. Его худое лицо, с острыми скулами, было напряженным, а темные глаза, глубоко посаженные, метались по купе, словно искали выход. Его новая штормовка шуршала, когда он ерзал, и он, сжимая «Справочник коротковолновика», думал о чем-то своем, тайном, что заставляло его сердце биться чаще, чем стук колес.
Дмитрий Волков, прислонившийся к стенке, не спал. Его обветренное лицо, с глубоким шрамом над бровью, было неподвижным, как маска, но его темные глаза, глубокие и тяжелые, смотрели в окно, где темнота поглотила все. Он думал о прошлых походах, о том, что ждет их в тайге, о том, как ему придется вести группу, и его дыхание, ровное и глубокое, было единственным звуком, который он издавал.
Виктор Морозов, сидевший у столика, сложил карту и убрал ее в рюкзак, его высокая фигура в потрепанной штормовке казалась еще выше в полумраке. Его серые глаза, внимательные и чуть усталые, обвели группу, и он, кашлянув, тихо сказал, его голос, низкий и теплый, прозвучал почти шепотом:
— Спите, товарищи. Завтра будет день.
Его слова, простые, но весомые, повисли в воздухе, и группа, один за другим, начала устраиваться на скамьях, готовясь ко сну. Лена свернулась калачиком, Аня накрылась пальто, Сергей откинулся на спинку, Жора зевнул и закрыл глаза, Николай убрал очки, Римма скрестила руки, Павел сжался в углу, а Дмитрий лишь чуть опустил голову, не
закрывая глаз.
Поезд стучал колесами, его ритм стал громче, словно напоминая о неумолимости времени, а темнота за окном, глубокая и непроглядная, была как предвестие того, что ждало их впереди. В полумраке вагона, где свет лампы едва освещал спящие и задумчивые лица, каждый был погружен в свои мысли, и эта тишина, напряженная и полная ожидания, была как затишье перед бурей, что разразится в Ивделе и за его пределами.
Поезд, словно уставший путник, замедлил свой бег. Его колеса, еще недавно стучавшие в ритме неумолимого марша, теперь издавали медленный, почти ленивый стук, будто он нехотя приближался к долгожданной цели. Вагон, теплый и уютный, словно просыпался от ночного сна, и его пассажиры, еще мгновение назад дремавшие или погруженные в свои мысли, разом ожили, почувствовав, что конец пути близок.
Аня Петрова первой заметила далекие огни. Она прижалась к холодному стеклу, ее рыжие кудри, выбившиеся из-под вязаной шапки, блестели в тусклом свете лампы, а веснушчатое лицо озарилось радостью. Глаза ее загорелись, как маленькие искры, и она, не сдержавшись, воскликнула, ее голос, хрипловатый от волнения, разнесся по купе:
— Смотрите, огни! Это Ивдель!
Лена Белякова, сидевшая рядом, подалась вперед. Ее карие глаза, теплые и блестящие, устремились в темноту за окном. Темная коса лежала на плече, а платок с ромашками, съехавший на шею, открывал прядь волос, поблескивающую в полумраке. Она улыбнулась, и на щеках проступили ямочки.
— Наконец-то, — тихо сказала она, ее голос дрожал от облегчения.
— Мы почти на месте.
Сергей Белов, сидевший напротив, поправил свою потрепанную шапку-ушанку и широко улыбнулся. Его обветренное лицо, простодушное и открытое, светилось предвкушением. Светлые волосы, торчавшие из-под шапки как солома, падали на лоб, а голубые глаза искрились.
— Ну что, товарищи, готовимся к высадке? — прогудел он своим низким басом, хлопнув ладонью по колену.
Жора Сомов, развалившийся на скамье, зевнул и потянулся, отчего его красный свитер, усыпанный крошками от печенья, задрожал. Его круглое лицо с пухлыми щеками оживилось, а карие глаза, до того полуприкрытые, распахнулись.
— О, Ивдель! Там, говорят, медведи по улицам ходят! — пошутил он, и его хрипловатый смех, теплый и заразительный, заполнил купе.
Николай Тихонов, сидевший в углу, надел очки и внимательно посмотрел в окно. Его худощавое лицо, бледное и сосредоточенное, оставалось спокойным, но пальцы, тонкие и нервные, замерли на раскрытой книге, словно он уже мысленно прокладывал маршрут. Он молчал, но его присутствие чувствовалось — собранное, как натянутая струна.
Римма, сидевшая рядом с ним, поправила пучок темных волос. Ее бледное лицо оставалось невозмутимым, но серо-голубые глаза светились внимательностью.