Аня, с ее фотоаппаратом и рыжими волосами, представляется ему как искра, которая может как разгореться, так и погаснуть. Сергей и Лена, их близость и смех — это тепло, которое Дмитрий осознает, но держится от него на расстоянии. Он видит их силу, их слабости и их молодость. И он знает: молодость — это одновременно и дар, и испытание.
— Эй, товарищ, огоньку не найдется? — голос разрывает тишину вокруг него. Это парень в кожанке, тот самый, что спорил у лотка с пирожками. Он стоит в паре шагов, ухмыляясь, но его глаза настороженные, будто он чувствует, что Дмитрий — не из тех, с кем стоит шутить.
Дмитрий медленно поворачивает голову, смотрит на парня долгим, тяжелым взглядом. Тот невольно делает полшага назад. Тогда Дмитрий достает из кармана спички, чиркает одну, и огонек вспыхивает, осветив его шрам. Он протягивает спичку, не говоря ни слова. Парень прикуривает, бормочет «спасибо» и быстро уходит, будто убегая от чего-то.
Дмитрий возвращается к своей самокрутке, выдыхая дым. Его мысли где-то далеко — в тайге, в горах, в местах, где выживание не прощает ошибок. Он здесь не ради славы, не ради приключений. Почему он здесь? Даже он сам не до конца знает. Может, чтобы проверить себя. Может, чтобы уйти от теней прошлого. Или чтобы защитить этих молодых, что смеются у окна, от того, что ждет их в горах.
Он замечает движение в толпе — кто-то идет к группе. Дмитрий прищуривается, оценивая. Но это не угроза, пока. Он делает последнюю затяжку, тушит самокрутку о подошву валенка и подхватывает рюкзак. Пора. Он шагает к группе, его шаги тяжелые, но бесшумные, как у зверя, крадущегося по снегу. Толпа расступается перед ним, не осознавая, почему. Когда он подходит ближе, Аня первой замечает его и машет рукой, ее улыбка яркая, как ее волосы.
— Дмитрий! — кричит она, и ее голос пробивается сквозь гул.
— А я думала, ты уже в поезде сидишь, всех нас ждешь!
Дмитрий останавливается в паре шагов, кивает, и его губы чуть изгибаются — не улыбка, но что-то близкое.
— Рано, — отвечает он, и его голос низкий, хриплый, как скрип сосны на ветру.
— Всему свое время.
Виктор поднимает взгляд от блокнота, встречается с ним глазами. Между ними — молчаливое понимание. Виктор — лидер, но Дмитрий — тот, кто знает, как выжить.
— Рад, что ты с нами, — говорит Виктор, и в его тоне нет ни капли фальши.
Дмитрий только кивает, ставя рюкзак на пол. Его взгляд снова скользит по группе, и в этот момент вокзал кажется ему слишком громким, слишком живым. Он знает: там, в горах, будет тишина. И эта тишина может стать последней. Но пока он здесь, в тени колонны, наблюдая за теми, кого обещал вести. И его молчание — как предвестие Девятой Тишины, что ждет впереди.
Вокзальный гул, пропитанный смехом и суетой группы, вдруг прорезает новый звук — торопливые шаги и тихий, но настойчивый голос, зовущий: «Лена! Леночка!» Толпа расступается, и к островку туристов, что собрались у окна, пробираются двое — мужчина и женщина, чьи лица несут отпечаток усталости, любви и тревоги. Это родители Лены Ивановой, и их появление вносит в шумную энергию группы мягкую, почти осязаемую ноту тепла и грусти. Мать, невысокая, с усталыми глазами и морщинками, что собрались у уголков губ, сжимает в руках сверток, аккуратно завернутый в вощеную бумагу. Ее платок, серый, с выцветшими узорами, чуть сполз на плечи, а пальто, зашитое на локтях, пахнет домашним теплом — супом, углем, уютом. Отец, крепкий, с широкими плечами и мозолистыми руками, идет чуть позади, его лицо сурово, но глаза выдают ту же тревогу, что и у жены. Его шапка, потрепанная, сидит чуть набекрень, а ватник, пропахший машинным маслом, говорит о долгих сменах на заводе.
Лена, стоящая рядом с Сергеем, оборачивается на голос и замирает. Ее карие глаза, обычно искрящиеся смехом, на миг темнеют, а ямочки на щеках исчезают. Она делает шаг навстречу, и ее платок с ромашками колышется, будто пытаясь сохранить ее обычную легкость.
— Мам, пап, вы же говорили, не придете! — ее голос дрожит, но она улыбается, стараясь скрыть смятение.
Мать, не говоря ни слова, заключает Лену в объятия, прижимая так крепко, что та чуть задыхается. Сверток с пирожками, зажатый в руке, прижимается к спине Лены, и запах свежего теста смешивается с вокзальным углем.
— Как не прийти, дочка? — шепчет мать, и ее голос надламывается.
— В такую даль, в горы эти… Я полночи не спала, все думала…
Она отстраняется, глядя на Лену, и ее пальцы, загрубевшие от работы, касаются щеки дочери, будто запоминая ее лицо. Морщинки у ее глаз углубляются, и она пытается улыбнуться, но улыбка выходит дрожащей, как свет фонаря в метель.