— Сначала тепло, потом планы. Север шуток не любит.
Группа наконец добралась до низкого деревянного барака, стоявшего на краю поселка. Его темные стены сливались с силуэтами деревьев на горизонте, а из трубы валил слабый дымок — кто-то уже затопил печь. Виктор, высокий и молчаливый, первым толкнул дверь. Его серые глаза внимательно оглядели товарищей, и он кивнул:
— Заходите. Греемся, потом думаем.
Внутри было тесно и пахло сыростью, но тепло от печки уже начало растекаться по углам. Лена присела у стены, открыла блокнот и что-то быстро записала, шепча себе под нос строки о звездах. Аня плюхнулась рядом, стянула варежки и протянула руки к огню.
— Знаешь, Лен, — сказала она, глядя на пляшущие языки пламени, — может, эти звезды и холодные, но они нас сюда привели. Значит, что-то в них есть.
Лена подняла взгляд, и на мгновение ее лицо осветилось слабой улыбкой.
— Может, и есть, — тихо ответила она.
— Но я все равно напишу про них свои стихи. Пусть будут другими.
За окном ветер гнал снежные вихри, а темные силуэты тайги вставали стеной вокруг барака. Группа молчала, прислушиваясь к треску дров и вою ветра. Они были далеко от дома, на краю цивилизации, и каждый чувствовал, как суровость этого места проникает в душу. Но в этом холоде, в этой тишине было что-то притягательное, что заставляло их сердца биться сильнее. Приключение только начиналось.
Группа ускорила шаг, и деревянные тротуары под их валенками заскрипели громче, отдаваясь в тишине, как хруст костей. Снег, плотный и хрустящий, оседал под ногами, оставляя глубокие следы, которые тут же заметал ветер, словно город стремился стереть любые признаки их присутствия. Улица Ивделя тянулась вперед, узкая и сдавленная низкими домами, чьи бревенчатые стены, почерневшие от времени, казались покрытыми коркой льда. Тусклый свет из редких окон падал на снег желтыми пятнами, но не разгонял мрак — наоборот, делал его гуще, будто тени пожирали этот свет, оставляя лишь призрачные очертания.
Дмитрий Волков, как и прежде, шел впереди, его широкая фигура в тяжелом тулупе казалась высеченной из камня. Шрам над бровью, грубый и неровный, выделялся на его суровом лице, а дыхание вырывалось изо рта короткими облаками пара, тут же растворяющимися в морозном воздухе. Он не оглядывался на остальных, но его рука, затянутая в перчатку, то и дело сжималась в кулак, словно он готовился к чему-то, что могло выскочить из переулка. Его взгляд, цепкий и холодный, пробегал по каждому окну, по каждому забору, выискивая движение там, где его, казалось, быть не могло.
— Дим, ты чего такой напряженный? — голос Жоры Сомова, чуть хриплый от мороза, вырвался из-за спины. Жора, невысокий, но крепкий, с круглым лицом и щербинкой между зубами, пытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.
— Это ж просто деревня, ну, подумаешь, тихо. Ночь же.
Дмитрий не ответил сразу. Он остановился у очередного перекрестка, где ветер гнал снежные вихри так яростно, что они шипели, цепляясь за углы домов. Потом медленно повернул голову, и его темные глаза впились в Жору, как два острия.
— Тихо — не значит безопасно, — процедил он, и голос его был низким, почти рычащим.
— Шевели ногами, если не хочешь остаться тут навсегда.
Жора сглотнул, его озорной настрой испарился, как пар от дыхания. Он поправил шапку-ушанку, из-под которой торчали русые вихры, и молча зашагал дальше, бросая короткие взгляды по сторонам.
Павел Орлов, шедший чуть позади, дернулся, когда ветер хлопнул где-то ставней. Его худое лицо, обрамленное воротником штормовки, было бледным, почти серым, а глаза, большие и беспокойные, метались из стороны в сторону. Он снова заметил движение за занавеской в одном из домов — тонкая ткань качнулась, и ему показалось, что там мелькнула рука, бледная и костлявая. Сердце заколотилось, но он стиснул зубы и ничего не сказал, только ускорил шаг, догоняя Лену и Аню.
— Ты видела? — шепотом спросил он у Лены, кивая на окно. Его голос дрожал, выдавая страх, который он пытался скрыть.
Лена Белякова, тонкая, как тростинка, с бледным лицом и огромными серыми глазами, посмотрела туда, куда он указал, но занавеска уже была неподвижна. Она покачала головой, прижимая к груди блокнот, словно он мог защитить ее от чего-то.
— Может, показалось, — тихо ответила она, но в ее тоне не было уверенности. Ее пальцы, покрасневшие от холода, сильнее сжали карандаш, и она добавила, почти для себя:
— Здесь все кажется живым... и мертвым одновременно.