Аня, шедшая рядом, закатила глаза, но ее рыжие кудри, выбивающиеся из-под шапки, дрожали не только от ветра. Она выдохнула облако пара и фыркнула:
— Да вы оба с ума сошли. Это просто ветер, занавески шевелит. Или крысы. В таких дырах небось полно крыс.
Но ее голос звучал не так уверенно, как обычно, и она невольно придвинулась ближе к Лене, когда группа свернула в узкий переулок. Здесь дома стояли еще теснее, их покосившиеся заборы нависали над тропой, отбрасывая длинные тени, похожие на когти. Запах печного дыма стал почти удушающим, густым и горьким, а лай собак, доносившийся откуда-то издалека, теперь казался ближе — резким, надрывным, будто звери чуяли чужаков.
Сергей Белов, замыкавший шествие, тяжело шагал, его валенки оставляли самые глубокие следы в снегу. Его широкое лицо, обветренное и красное от мороза, выражало смесь усталости и тревоги. Он потер рукой шею, где воротник натирал кожу, и пробормотал:
— Черт знает что... Как будто в могильник какой-то попали. Ни души, ни звука, кроме этого лая. Не нравится мне тут.
— А кому нравится? — отозвалась Аня, бросив на него быстрый взгляд через плечо.
— Ты просто скажи, если что заметишь, а не бурчи себе под нос.
Сергей хмыкнул, но промолчал, только сильнее втянул голову в плечи, словно пытаясь спрятаться от ветра — или от того, что, возможно, следило за ними из темноты.
Впереди, на горизонте, силуэт вышки — или, быть может, высокого забора Ивдельлага — стал отчетливее. Он вырисовывался на фоне черного неба, как скелет какого-то гигантского зверя, застывшего в вечном ожидании. Дмитрий замедлил шаг, его взгляд приковался к этой тени, и он тихо, почти неслышно, выдохнул:
— Там что-то есть.
Группа замерла. Павел судорожно сжал ремешок рюкзака, Лена подняла голову, Аня напряглась, а Жора и Сергей невольно придвинулись ближе друг к другу. Ветер стих на мгновение, и в этой мертвой тишине они услышали звук — слабый, но отчетливый. Шорох. Где-то за домами, за заборами, в той стороне, где вышка пронзала небо. Шорох, похожий на шаги, но слишком легкий, слишком неестественный для человека.
— Это снег оседает, — неуверенно предположил Сергей, но его голос дрогнул.
Дмитрий покачал головой, его шрам дернулся, когда он стиснул челюсти.
— Нет, — коротко бросил он.
— Это не снег.
Он сделал шаг вперед, и группа, повинуясь его молчаливому приказу, двинулась за ним. Шорох повторился, теперь чуть громче, и в тусклом свете, падавшем из окна, мелькнула тень — длинная, изломанная, не похожая ни на что знакомое. Следы на снегу, которые они оставляли, вели их глубже в город, к той самой вышке, и каждый шаг отдавался в их груди гулким эхом страха. Ивдель молчал, но его тишина была живой, хищной, и она, казалось, ждала момента, чтобы сомкнуться вокруг них, как капкан.
Группа медленно брела по узкой улице Ивделя, и каждый шаг отдавался в морозной тишине, как удар молотка по наковальне. Деревянные тротуары, потемневшие от времени и сырости, скрипели под валенками, словно жаловались на незваных гостей. Сугробы, наметённые вдоль низких изб, высились, как застывшие волны, готовые вот-вот обрушиться. Ветер гнал снежные вихри, острые, как иглы, цепляющиеся за одежду, а в воздухе висел густой запах печного дыма — горький, тяжёлый, будто сам город дышал углем и тоской. Избы жались друг к другу, их крыши гнулись под снегом, а окна, тускло светящиеся, казались глазами, что следят из темноты — любопытными, настороженными, а может, и враждебными.
Дмитрий Волков шагал впереди, его массивная фигура в старом тулупе казалась высеченной из камня. Шрам на его щеке, грубый и кривой, выделялся на обветренной коже, а тёмные глаза, острые, как лезвие, шарили по сторонам. Он не оглядывался, но его рука в перчатке то и дело сжималась — то ли от холода, то ли от предчувствия. За ним плёлся Павел Орлов, худой, с бледным лицом, наполовину утонувшим в капюшоне штормовки. Его большие глаза беспокойно бегали, ловя каждую тень, каждый намёк на движение. Когда ставня хлопнула от ветра, он вздрогнул и чуть не споткнулся.
— Ты слышал? — шепнул он Лене, кивнув на ближайшее окно, где за мутным стеклом мелькнула тень — то ли рука, то ли просто занавеска качнулась.
Лена, тонкая, с серыми глазами, похожими на замерзшие озёра, посмотрела туда же, но ничего не увидела. Её пальцы, покрасневшие от мороза, сильнее сжали блокнот, прижатый к груди, как талисман.
— Не знаю, — тихо ответила она, выдохнув облачко пара.
— Может, ветер... или кто-то смотрит.
Её голос был мягким, но в нём сквозила тревога, которую она старалась спрятать. Аня, шедшая рядом, фыркнула, закатив глаза. Её рыжие кудри, выбивающиеся из-под шапки, плясали на ветру, а лицо, обычно дерзкое, сейчас выглядело чуть бледнее обычного.