— Да вы оба с приветом, — бросила она, стараясь казаться беспечной.
— Это занавески шевелятся, а вы уже чертей выдумываете. Или крыс. Тут небось крысы размером с собаку.
Но её тон был не таким уверенным, как обычно, и она невольно придвинулась ближе к Лене, когда группа свернула в переулок. Здесь дома стояли ещё теснее, их покосившиеся заборы нависали над тропой, отбрасывая тени, похожие на когтистые лапы. Из-под снега торчали остатки старых досок, а запах дыма стал таким густым, что казалось, его можно потрогать.
Впереди, у одного из домов, светилось окно — ярче остальных, с тонкой занавеской, за которой угадывался силуэт. Человек — мужчина, судя по широким плечам, — стоял неподвижно, глядя на улицу. Его лицо скрывала тень, но было ясно: он смотрит на них. Группа замедлила шаг. Дмитрий остановился первым, его взгляд впился в окно, как нож в дерево. Остальные сгрудились за ним, не решаясь заговорить.
— Чего уставился? — пробормотала Аня, но так тихо, что её услышала только Лена.
Сергей Белов, замыкавший шествие, шумно выдохнул, потирая шею, где воротник натирал кожу. Его широкое лицо, красное от мороза, выражало смесь усталости и раздражения.
— Ну и дыра, — буркнул он, сплюнув в снег.
— Как будто в гробу идёшь, а они все из-под крышки пялятся.
— Тише ты, — шикнула Лена, бросив на него быстрый взгляд. — Услышат ещё.
— Да кому тут слышать? — отмахнулся Сергей, но голос его стал ниже.
Силуэт в окне шевельнулся. Занавеска дрогнула, и на мгновение показалось лицо — худое, с глубоко посаженными глазами и острым носом. Мужчина смотрел прямо на них, не мигая, его взгляд был холодным, почти пустым, как у рыбы на прилавке. Потом он отступил назад, и свет в окне погас — резко, будто лампочку выдернули из патрона. Тьма сомкнулась, и только скрип снега под ногами нарушал тишину.
— Который час? — вдруг спросил Павел, повернувшись к Дмитрию. Его голос дрожал, выдавая желание хоть чем-то заполнить гнетущее молчание.
Дмитрий, не отрывая глаз от тёмного окна, коротко бросил:
— Девять.
Ответ был сухим, как треск льда, и Павел только кивнул, сглотнув ком в горле. Группа двинулась дальше, но теперь каждый чувствовал на себе эти взгляды — невидимые, цепкие, будто город сам следил за ними. Мимо прошёл редкий прохожий — сутулый старик в ватнике, с лицом, изрезанным морщинами, как старая кора. Он не поднял глаз, но, проходя, чуть замедлил шаг, и его дыхание, хриплое и тяжёлое, повисло в воздухе. Аня невольно сжала кулаки, Лена сильнее прижала блокнот, а Сергей пробормотал что-то неразборчивое, похожее на ругательство.
— Чужие тут не ходят, — вдруг сказал Дмитрий, так тихо, что его едва услышали. Он кивнул на очередной дом, где за шторой мелькнула ещё одна тень — быстрая, как вспышка.
— А мы чужие.
Никто не ответил. Ветер снова взвыл, швырнув в лица пригоршню снега, и группа ускорила шаг, словно пытаясь сбежать от этих взглядов, что буравили их из темноты. Но Ивдель не отпускал — его улицы, дома, его молчаливые жители будто шептались за их спинами, и этот шёпот был холоднее любого мороза.
Ночь в избе накрыла группу, как старое одеяло — теплое, но колючее, с привкусом сырости и чужого дома. Печка в углу потрескивала, выплевывая редкие искры, а керосиновая лампа, подвешенная на гвозде, мигала, будто дремала вместе с уставшими путниками. Бревенчатые стены, потемневшие от времени, казались живыми — они вздыхали и поскрипывали под напором ветра, который завывал за окнами, словно голодный зверь, бродящий вокруг добычи. Сквозь щели в наличниках пробивались тонкие струйки холода, и пар от дыхания все еще клубился в воздухе, хотя изба уже прогрелась.
Виктор Морозов, стянув штормовку, сидел на лавке ближе к печке. Его лицо, изрезанное морщинами, словно карта старых дорог, выглядело суровым, но усталым. Седые волосы торчали из-под шапки, которую он так и не снял, а большие руки, огрубевшие от работы, грелись о кружку с жидким чаем. Он молчал, глядя в огонь, будто прикидывал, что их ждет завтра. Рядом, на топчане, Аня свернулась калачиком, подложив под голову рюкзак. Ее рыжие кудри растрепались, а веснушки на щеках казались ярче на раскрасневшейся от тепла коже. Она что-то бормотала во сне, то ли про еду, то ли про дом, и уголки ее губ чуть подрагивали.
— Эй, Жора, термос-то отдай, — прогудел Сергей, растянувшись на другом топчане. Его валенки валялись у ног, а широкие плечи, обтянутые свитером с катышками, занимали чуть ли не половину лежанки. Лицо у него было красное, обветренное, с густыми бровями, которые топорщились, как еловые ветки. Он протянул руку, ожидая, пока Жора, маленький, сгорбленный, с вечно недовольным выражением, достанет термос из недр своего рюкзака.