— Да погоди ты, — буркнул Жора, копаясь в вещах. Его пальцы, тонкие и узловатые, шарили по карманам, а голос, хриплый от простуды, звучал сварливо.
— Всё вам подай, как барину какому. Нашёл, вот, держи. — Он кинул термос Сергею, тот поймал его на лету и, ухмыльнувшись, отвинтил крышку. Горячий пар ударил в лицо, и Сергей шумно втянул носом воздух.
— Вот это дело, — сказал он, наливая чай в жестяную кружку.
— А то горло как будто песком засыпали.
Лена сидела у стола, обхватив свою кружку обеими руками. Ее пальцы, длинные и тонкие, все еще дрожали, но уже не от холода, а от усталости. Блокнот лежал рядом, раскрытый на чистой странице, но карандаш она так и не взяла — сил не хватало. Светлые волосы выбились из-под платка, а глаза, большие и серые, смотрели куда-то в пустоту. Она вздохнула и тихо сказала:
— Странное место. Тепло, а всё равно не по себе. Как будто мы тут лишние.
— Да брось, — отозвалась Аня, приоткрыв один глаз.
— Главное, что не на улице. А то бы уже околели, как сосульки.
Павел, сидевший на краю топчана, дернулся от ее слов. Его худое лицо, бледное, с острыми скулами, казалось еще бледнее в тусклом свете. Капюшон он так и не снял, и тень от него падала на глаза, делая их похожими на темные провалы. Он нервно теребил шнурок на куртке и вдруг спросил, почти шепотом:
— А вы не слышите? Там, за стеной… как будто шаги.
Все замолчали. Ветер завыл громче, и изба ответила скрипом половиц. Сергей фыркнул, отхлебнув чая:
— Это тебе от усталости мерещится. Или ветер. Спи давай, а то завтра ныть будешь.
Но Павел не расслабился. Он вытянул шею, прислушиваясь, и даже в полумраке было видно, как дрожат его губы. Дмитрий Волков, стоявший у окна, повернул голову. Его шрам на щеке, длинный и неровный, казался черной полосой в свете лампы. Темные глаза, цепкие, как у ястреба, скользнули по Павлу, потом по комнате. Он подошел к окну, отодвинул занавеску — старую, с выцветшим узором — и выглянул наружу. Стекло запотело от его дыхания, а снаружи виднелась только чернота, размытая снежной пеленой.
— Никого там нет, — сказал он наконец, его голос, низкий и хриплый, резанул тишину.
— Сядь и успокойся.
Павел кивнул, но видно было, что он не поверил. Он сгорбился еще сильнее, обхватив себя руками, и уставился в пол.
Хозяйка избы, молчаливая женщина с лицом, похожим на сморщенное яблоко, появилась из-за занавески, отделявшей угол комнаты. В руках она держала стопку серых одеял, пахнущих сыростью и нафталином. Ее маленькие глаза, острые, как булавки, пробежались по группе, и она бросила одеяла на стол.
— Берите, — буркнула она.
— Ночь холодная будет. И не топайте, если по нужде пойдете — сортир за домом, дверь налево.
— Спасибо, — сказала Лена, потянувшись за одеялом. Хозяйка только хмыкнула и скрылась обратно за занавеской, оставив за собой шорох шагов и запах старой шерсти.
Группа начала устраиваться. Жора завернулся в одеяло, как в кокон, и тут же захрапел, уткнувшись носом в рюкзак. Сергей растянулся на топчане, подложив руки под голову, и закрыл глаза. Аня натянула одеяло до подбородка, а Лена, укрывшись, подтянула колени к груди. Павел лег, но глаза его оставались открытыми, блестящими в полутьме. Виктор допил чай, поставил кружку на стол и лег на лавку, подложив под голову штормовку. Дмитрий же остался у окна, скрестив руки на груди, будто часовой, не доверяющий этой шаткой тишине.
Ветер за окном набирал силу, бросая в стекла горсти снега. Изба скрипела, печка гудела, а тени от лампы плясали на стенах, как призраки прошлого. Это была последняя ночь перед шагом в тайгу, и каждый из них, засыпая, чувствовал, что тепло этой избы — лишь короткая передышка перед чем-то большим, темным и неизведанным.
Дверь избы скрипнула, как старый сундук, и группа, продрогшая и уставшая, ввалилась в тесные сени, где запах сырого дерева мешался с чем-то кислым — то ли квашеная капуста, то ли прогорклое масло, пропитавшее стены. Морозный воздух ворвался следом, но тут же был вытеснен теплом, что шло от печи в углу комнаты. Свет керосиновой лампы, подвешенной на крюке под низким потолком, дрожал, отбрасывая длинные тени на бревенчатые стены, потемневшие от времени и копоти. Половицы, грубо обструганные, поскрипывали под валенками, а в углу, на лавке вдоль стены, лежала стопка серых одеял, пахнущих нафталином. Изба была проста, почти аскетична, но после ледяных улиц Ивделя её тепло казалось спасением, пусть и не слишком уютным.