Виктор Морозов первым шагнул внутрь, стряхивая снег с штормовки. Его высокая фигура чуть сгорбилась под низким потолком, а серые глаза, внимательные и усталые, пробежались по комнате, оценивая обстановку. Он снял шапку, открыв седеющие волосы, и кашлянул, чтобы привлечь внимание хозяйки, чья тень мелькнула за занавеской в дальнем углу.
— Здравствуйте! — громко сказал он, его голос, низкий и тёплый, разнёсся по комнате.
— Нам бы ночлег на сегодня. Нас девять.
Из-за занавески появилась женщина — невысокая, коренастая, с лицом, похожим на смятую бумагу, испещрённую морщинами. Её маленькие глаза, острые и недоверчивые, оглядели группу, а губы, тонкие и бледные, сжались в линию. На ней был тёмный платок, завязанный под подбородком, и длинный ватник, из-под которого виднелась серая юбка. Она молча кивнула на топчаны, выстроенные вдоль стены — грубые деревянные лежанки, покрытые тонкими матрасами и теми же серыми одеялами.
— Располагайтесь, — буркнула она, её голос был хриплым, как скрип несмазанной телеги.
— Чайник на печи, если надо. Только дров не жгите зря.
Аня Петрова, протиснувшись в комнату, сбросила рюкзак у порога и шумно выдохнула, её рыжие кудри подпрыгнули, когда она стянула шапку. Веснушки на её щеках выделялись на раскрасневшейся коже, а зелёные глаза, обычно озорные, теперь были прищурены от усталости.
— Ну и хоромы, — пробормотала она, оглядывая тесное пространство.
— Прямо царский дворец, только без царя.
— Не ворчи, Петрова, — отозвался Сергей Белов, протискиваясь следом. Его широкие плечи едва не задели лампу, и он, крякнув, поставил рюкзак на пол. Лицо его, обветренное и красное, выражало облегчение, а светлые волосы, торчавшие из-под шапки, были припорошены снегом.
— Главное, тепло. А то на улице бы уже околели.
Лена Белякова, осторожно ступая, вошла последней, прижимая к груди блокнот, будто он мог защитить её от неприветливой атмосферы. Её тонкое лицо, обрамлённое светлыми прядями, выбившимися из-под платка, было бледным, а серые глаза, большие и задумчивые, скользили по комнате. Она остановилась у печи, протянув руки к теплу, и тихо сказала:
— Пахнет, как у бабушки в деревне... Только как-то... тяжелее.
Жора Сомов, маленький и юркий, уже плюхнулся на ближайший топчан, не снимая валенок. Его круглое лицо с пухлыми щеками раскраснелось, а карие глаза блестели от усталости и голода. Он потянулся, хрустнув суставами, и заявил:
— Тяжелее, легче — мне плевать. Лишь бы поспать да поесть. Эй, хозяйка, хлеба-то найдётся?
Хозяйка, не удостоив его взглядом, бросила через плечо:
— Хлеб на столе, берите. Но не жрите всё, утром ещё жить будете.
Жора хмыкнул, но послушно встал и направился к столу, где в жестяной миске лежал чёрствый каравай, нарезанный неровными ломтями. Рядом стояла миска с квашеной капустой, от которой и шёл тот кислый запах, пропитавший избу.
Николай Тихонов, щуплый и аккуратный, снял очки, протёр их краем шарфа и осмотрелся.
Его лицо, бледное и сосредоточенное, выражало лёгкое недовольство, но он ничего не сказал, только поправил рюкзак и выбрал топчан подальше от двери. Его пальцы, тонкие и нервные, постукивали по ремню, выдавая беспокойство.
Римма, стоявшая у входа, поправила пучок тёмных волос и кашлянула, привлекая внимание.
— Давайте раскладываться, товарищи, — сказала она, её голос, ровный и уверенный, прозвучал как команда.
— Завтра рано вставать, а тут тесно. Не будем толкаться.
Павел Орлов, всё ещё в капюшоне, молча присел на край топчана, подальше от остальных. Его худое лицо, с острыми скулами, было напряжённым, а тёмные глаза, глубоко посаженные, бегали по комнате, словно искали выход. Он сжимал «Справочник коротковолновика», будто книга была якорем, удерживающим его от паники.
Дмитрий Волков вошёл последним, стряхнув снег с тулупа. Его обветренное лицо, с грубым шрамом над бровью, оставалось непроницаемым, а тёмные глаза, цепкие и внимательные, обвели избу, задержавшись на хозяйке. Он молча подошёл к печи, прислонился к стене и скрестил руки, будто собирался дежурить всю ночь.
— Ну что, товарищи, — сказал Виктор, садясь на лавку и потирая руки.
— Добро пожаловать в последний оплот. Отдыхаем, пока есть возможность. Завтра начнётся настоящее.