— Не утащу я твой справочник.
Дмитрий Волков, сбросив тулуп, прислонился к стене у печи. Его обветренное лицо, с грубым шрамом над бровью, оставалось непроницаемым, а тёмные глаза, цепкие и внимательные, следили за группой. Он молчал, но его присутствие, тяжёлое и властное, чувствовалось в комнате, как жар от огня. Когда хозяйка, суровая женщина с морщинистым лицом и острыми глазами, вышла из-за занавески с миской капусты, он слегка кивнул ей, но она лишь хмыкнула и поставила миску на стол.
— Ешьте, если голодные, — буркнула она, её голос был резким, как треск дров.
— Но посуду потом сами мойте.
— Спасибо, — сказала Лена, потянувшись за ложкой, но её голос был едва слышен, заглушённый скрипом топчана, на который плюхнулся Сергей.
Группа начала разбирать вещи: рюкзаки громоздились в углу, как маленькая гора, куртки и шарфы сушились у печи, а пар от мокрой одежды поднимался к потолку, смешиваясь с дымом. Тени от лампы плясали на стенах, то удлиняясь, то сжимаясь, а половицы поскрипывали, будто изба ворчала на новых жильцов. Усталость брала своё, но деловитая суета, пропитанная запахом капусты и сырости, создавала иллюзию уюта. Это была последняя ночь в тепле, и каждый, раскладывая вещи, чувствовал, что завтра их ждёт нечто большее — тайга, холод и неизвестность, от которых эта изба, несмотря на свою простоту, казалась последним бастионом.
Изба, прогретая печкой, дышала теплом, но её бревенчатые стены, потемневшие от копоти, словно впитывали свет, оставляя комнате лишь тусклый полумрак. Керосиновая лампа, подвешенная под низким потолком, мигала, отбрасывая дрожащие тени на лица группы, собравшейся у грубо сколоченного стола. Печка в углу гудела, выпуская редкие искры, а пар от мокрой одежды, развешанной на верёвке, смешивался с запахом квашеной капусты и сырого дерева, создавая тяжёлую, но уютную атмосферу. На столе, покрытом клеёнкой с выцветшим узором, стояли эмалированные миски с остатками провизии из поезда — чёрствый хлеб, пара кусков копчёной колбасы, немного сыра, завёрнутого в вощёную бумагу. Хозяйка, суровая женщина с морщинистым лицом, молча поставила миску с варёной картошкой в мундире, от которой поднимался горячий пар, и тут же скрылась за занавеской, оставив группу наедине с ужином.
Виктор Морозов, сидевший во главе стола, отломил кусок хлеба и задумчиво пожевал, его серые глаза, усталые, но внимательные, скользили по товарищам. Его высокая фигура, чуть сгорбленная от низкого потолка, отбрасывала длинную тень, а седые волосы, выбившиеся из-под шапки, поблескивали в свете лампы. Он кашлянул и сказал, его голос, низкий и тёплый, звучал спокойнее, чем в поезде:
— Хлеб-то чёрствый, но сойдёт. Ешьте, товарищи, завтра сил понадобится.
Аня Петрова, сидевшая напротив, ткнула алюминиевой ложкой в картошку, её рыжие кудри, растрепавшиеся после долгого дня, падали на лоб. Веснушки на её раскрасневшемся лице выделялись ярче обычного, а зелёные глаза, хоть и усталые, искрились лёгкой насмешкой. Она фыркнула, откусывая кусок хлеба:
— Чёрствый? Да он как кирпич! Если в тайге медведь нападёт, я его этим хлебом зашибу.
Сергей Белов, сидевший рядом, хмыкнул, его широкое лицо, обветренное и красное, осветилось улыбкой. Он отхлебнул чай из эмалированной кружки, пар от которого поднимался к его густым бровям, и прогундосил:
— Ты, Петрова, сначала лыжи освоишь, а потом с медведями разбирайся. А то будешь не шибать, а удирать.
Группа тихо засмеялась, и даже Лена Белякова, сидевшая у края стола, улыбнулась. Её тонкое лицо, бледное и задумчивое, казалось почти прозрачным в свете лампы, а серые глаза, большие и глубокие, смотрели на миску с картошкой, словно она видела в ней что-то большее. Она аккуратно взяла кусок сыра, её тонкие пальцы дрожали от усталости, и тихо сказала:
— Чайку бы горячего... Этот холод в костях сидит, не отпускает.
— Чайник на печи, — отозвался Жора Сомов, уже жующий картошку с таким энтузиазмом, будто это был деликатес. Его круглое лицо с пухлыми щеками раскраснелось, а карие глаза, обычно озорные, теперь были полуприкрыты от сытости. Он махнул ложкой, чуть не задев Николая, и добавил:
— Только не пейте всё, мне утром надо будет термос залить.
Николай Тихонов, сидевший рядом, поправил очки, его бледное лицо, сосредоточенное и чуть хмурое, выражало лёгкое раздражение. Он аккуратно разрезал картошку ножом, словно проводил хирургическую операцию, и пробормотал:
— Жора, ты бы хоть ложку нормально держал. И термос свой сам проверяй, а то опять забудешь.
Римма, сидевшая напротив, отломила кусок хлеба и посмотрела на Николая с лёгкой улыбкой. Её бледное лицо, строгое и спокойное, не выдавало усталости, хотя тени под глазами говорили о другом. Она поправила пучок тёмных волос и сказала, её голос, ровный и уверенный, прозвучал как напоминание: