— Завтра на грузовике трястись, так что ешьте и отдыхайте. В тайге таких ужинов не будет.
Павел Орлов, сидевший в стороне, почти не ел. Его худое лицо, с острыми скулами, было напряжённым, а тёмные глаза, глубоко посаженные, смотрели в миску, но не видели её. Он сжимал ложку так, будто это был спасательный круг, и молчал, лишь изредка бросая короткие взгляды на дверь, словно ждал, что кто-то войдёт. Когда Жора, громко чавкая, спросил: «Эй, Павел, ты чего не ешь? Картошка же горячая!», он только буркнул:
— Не хочу.
Дмитрий Волков, прислонившийся к стене у печи, не садился за стол. Его обветренное лицо, с грубым шрамом над бровью, оставалось непроницаемым, а тёмные глаза, цепкие и внимательные, следили за группой. Он держал кружку с чаем, пар от которой поднимался к его подбородку, и молчал, но его молчание было красноречивее любых слов. Когда Аня, заметив его взгляд, подмигнула и сказала: «Дмитрий Алексеевич, присоединяйтесь, а то картошка остынет!», он лишь хмыкнул и покачал головой.
— Ешьте сами, — коротко бросил он, его голос, хриплый и низкий, резанул тишину.
— Я сыт.
Разговоры были тише, чем в поезде, — усталость гасила обычную болтовню, и даже Аня, обычно неугомонная, говорила реже. Тени от печки плясали на их лицах, то удлиняя черты, то пряча их в темноте, а блеск алюминиевых ложек, мелькавших в руках, ловил свет лампы, создавая крохотные вспышки. Пар от картошки и чая поднимался к потолку, смешиваясь с дымом, а запах еды, простой и сытной, ненадолго заглушил сырость избы. Группа ела, делилась хлебом, подливала чай, и в этом скромном ужине было что-то сплачивающее, как будто они уже чувствовали, что завтра их ждёт испытание, которое потребует от них не только сил, но и единства.
Хозяйка, мелькнув за занавеской, не вмешивалась, но её присутствие ощущалось — в скрипе половиц, в шорохе за стеной. Печка гудела, изба поскрипывала, а за окнами ветер бросал в стекла горсти снега, напоминая, что тепло этой ночи — лишь короткая передышка перед суровой тайгой, которая ждала их впереди.
Изба, пропитанная теплом печи и запахом квашеной капусты, дышала усталым покоем, но для Павла Орлова этот покой был обманчивым, как тонкий лёд над глубоким омутом. Он сидел чуть поодаль от группы, на краю топчана у окна, где свет керосиновой лампы едва доставал, растворяясь в тенях. Его худое лицо, с острыми скулами и глубоко посаженными глазами, было наполовину скрыто капюшоном штормовки, а тёмные волосы, слипшиеся от пота, падали на лоб. В руках он сжимал потрёпанный «Справочник коротковолновика», его пальцы, тонкие и нервные, теребили уголок страницы, словно пытались вырвать из книги ответ на вопросы, которые он не решался задать вслух. За окном, за мутным стеклом, покрытым морозными узорами, чернела ночь Ивделя, и Павел смотрел в эту темноту, будто там, в снежной пустоте, мог найти сигнал, который не давал ему покоя.
Печка гудела, её тени плясали на стенах, но для Павла они были не просто тенями — они шевелились, как помехи в эфире, как голоса, которых он боялся не услышать. Его мысли кружились вокруг радиосвязи, вокруг строк из справочника, которые он знал наизусть: «Частоты для экстренной связи: 500 кГц, 2182 кГц. Сигнал SOS — три точки, три тире, три точки. Бдительность — залог успеха». Эти слова, сухие и технические, врезались в его сознание, но здесь, в этой избе, на краю мира, они казались бесполезными. Он чувствовал себя отрезанным — не только от Свердловска, не только от дома, но от самого мира, где радиоволны могли донести голос до кого-то живого.
Павел бросил взгляд на группу. Аня, развалившаяся на топчане, что-то бормотала во сне, её рыжие кудри разметались по рюкзаку. Сергей, жуя остатки хлеба, громко чавкал, его широкое лицо светилось сытостью. Лена, сидя у печи, листала блокнот, её тонкие пальцы едва касались страниц, словно она боялась спугнуть стихи. Виктор, склонившийся над кружкой чая, выглядел спокойным, но его серые глаза следили за всеми. Жора храпел, уткнувшись в одеяло, а Римма аккуратно складывала вещи. Николай протирал очки, а Дмитрий, стоя у двери, казался статуей, его шрам выделялся в полумраке. Они были здесь, рядом, но Павел чувствовал себя одиноким, как радист на заброшенной станции, где эфир молчит, а антенна засыпана снегом.
Он снова посмотрел в окно. Темнота за стеклом была густой, почти осязаемой, и в ней, казалось, что-то шевелилось — неясное, призрачное, как помехи на грани слышимости.