Его сердце заколотилось быстрее, и он невольно сжал справочник сильнее, будто книга могла защитить его от этого чувства — чувства, что они уже не просто чужие в этом городе, а мишени, за которыми следят. «Если сигнал не проходит, проверь антенну. Если антенна в порядке, проверь частоту. Если частота верна, продолжай звать», — всплыли строки из справочника, но Павел знал: здесь нет антенны, нет частоты, нет никого, кто услышит. Ивдель был как чёрная дыра, поглощающая всё — голоса, надежды, сигналы.
— Эй, Павел, ты чего там в темноту пялишься? — голос Жоры, хриплый и сонный, вырвал его из мыслей. Жора приподнялся на локте, его круглое лицо, раскрасневшееся от тепла, выражало лёгкое любопытство.
— Привидение увидел, что ли?
Павел вздрогнул, его пальцы замерли на книге. Он повернул голову, и свет лампы поймал его глаза — тёмные, блестящие, полные тревоги.
— Ничего, — буркнул он, его голос был тихим, почти шепотом.
— Просто... думаю.
— Думает он, — хмыкнул Жора, потягиваясь.
— Лучше бы спал. Завтра на грузовике трястись, а ты весь день как на иголках.
Павел не ответил. Он отвернулся к окну, и его взгляд снова утонул в темноте. «Сигнал SOS — три точки, три тире, три точки», — повторял он про себя, как мантру, но в голове крутился другой вопрос: что, если никто не ответит? Что, если они уже потеряны, здесь, в этой избе, в этом городе, где даже звёзды кажутся холодными и чужими? Его руки, дрожавшие, открыли справочник, и он уставился на страницу, но буквы расплывались, как сигнал в бурю. Он чувствовал, как изоляция сжимает его, как радиоволны, которые не могут пробиться сквозь толщу снега и льда.
Дмитрий, заметив его напряжённый взгляд, оторвался от стены и медленно подошёл. Его шаги были тяжёлыми, половицы скрипели под его весом, а шрам на лице, подсвеченный лампой, казался ещё глубже. Он остановился рядом и, не глядя на Павла, сказал, его голос, низкий и хриплый, был твёрдым:
— Спрячь книгу и ложись. Ночью думать вредно.
Павел вскинул голову, его глаза встретились с взглядом Дмитрия — холодным, но не пустым. В этом взгляде было что-то, что заставило его сердце замереть: предупреждение, понимание, а может, и тень того же страха, который он сам пытался подавить. Он кивнул, закрыл справочник и сунул его в рюкзак, но пальцы всё ещё дрожали.
Изба гудела: печка потрескивала, ветер стучал в окна, а храп Жоры смешивался с шорохом страниц, которые листала Лена. Тени от лампы колыхались, как волны, и Павел, лёжа на топчане, смотрел в потолок, где балки казались рёбрами какого-то огромного зверя. Его мысли, как радиосигнал, потерянный в эфире, кружились вокруг одного: здесь, в Ивделе, они были одни, и если что-то пойдёт не так, никакой SOS их не спасёт.
Изба дремала в полумраке, укутанная теплом печи и скрипом половиц, но её тишина была обманчивой, как затишье перед бурей. Керосиновая лампа, подвешенная под закопчённым потолком, мигала, отбрасывая дрожащие тени на бревенчатые стены, где узоры трещин казались картой неведомых троп. Печка гудела, её жар разгонял сырость, но запах квашеной капусты и старых одеял всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с дымом. Группа, утомлённая долгим днём, устраивалась на топчанах, но Лена Белякова, сидя у стола, не могла сомкнуть глаз. Её тонкая фигура, закутанная в шерстяной платок, казалась почти призрачной в тусклом свете, а бледное лицо, обрамлённое светлыми прядями, выражало задумчивость, смешанную с тревогой. В руках она держала потрёпанный сборник «Таёжные зори», его страницы, пожелтевшие и загнутые, шуршали под её пальцами, как сухие листья.
Лена сидела, склонившись над книгой, её серые глаза, большие и глубокие, скользили по строкам, но мысли уносили её далеко — к тайге, к тем самым зорям, что обещали романтику и свободу. Она вспомнила строки, которые читала ещё в Свердловске, строки о костре, что «горит в ночи, как сердце», о лыжне, что «бежит под звёздами», о ветре с перевала, что «поёт о вечности». Тогда эти слова казались ей живыми, полными света, но здесь, в Ивделе, в этой тесной избе, они звучали иначе — с ноткой тревоги, как предупреждение, спрятанное между строк. Она прижала книгу к груди, её пальцы, тонкие и холодные, дрожали, а взгляд устремился к окну, где за мутным стеклом чернела ночь, пронизанная воем ветра.
Тени от лампы колыхались на странице, и Лена, прикрыв глаза, шептала строки, которые помнила наизусть:
«Костёр горит, и снег искрится, / В ночи звезда к звезде стремится...»