Изба, пропитанная теплом угасающей печи, утопала в густом полумраке, где тени от багровых углей дрожали на бревенчатых стенах, словно призраки, не желающие покидать этот мир. Погасшая керосиновая лампа оставила комнату во власти слабого света, и только редкие искры из печи на мгновение выхватывали из тьмы грубые очертания топчанов, заваленных серыми одеялами. Запах сырого дерева, квашеной капусты и дыма висел в воздухе, тяжёлый и липкий, смешиваясь с дыханием спящих, что наполняло избу мерным, но беспокойным ритмом. За окном Ивдель тонул в ночи, и его звуки — вой ветра, швыряющего снег в стекла, далёкий лай собак, резкий и надрывный, скрип снега под чьими-то шагами — проникали внутрь, вплетаясь в сны и тревоги группы, что пыталась уснуть в чужом доме.
Топчаны, скрипящие под весом тел, стояли тесно, как скамьи в переполненном вагоне. Аня Петрова, свернувшись калачиком, спала беспокойно, её рыжие кудри, растрепавшиеся во сне, падали на лицо, а веснушчатые щёки, раскрасневшиеся от тепла, подрагивали от тихого бормотания. Её рука, сжатая в кулак, лежала на рюкзаке, будто она даже во сне готова была защищать своё. Сергей Белов, раскинувшись на соседнем топчане, храпел, его широкое лицо, обветренное и красное, уткнулось в одеяло, а могучие плечи, обтянутые свитером, вздымались в такт тяжёлому дыханию. Жора Сомов, маленький и юркий, спал, подтянув колени к груди, его круглое лицо, раскрасневшееся, выражало сытую безмятежность, но пальцы, сжимавшие край одеяла, дёргались, как от дурного сна.
Лена Белякова лежала неподвижно, её тонкое лицо, бледное, почти прозрачное, казалось вырезанным из бумаги в тусклом свете углей. Она прижимала к груди «Таёжные зори», её пальцы, длинные и холодные, цеплялись за книгу, как за спасательный круг. Её дыхание было едва слышным, но глаза, приоткрытые, блестели, глядя в потолок, где балки казались рёбрами какого-то древнего зверя. Она не спала — мысли о тайге, о строках из стихов, что теперь звучали как предупреждение, кружились в её голове, мешая провалиться в сон. Её сердце билось быстрее, когда ветер за окном выл особенно громко, и она невольно прислушивалась, ожидая чего-то — шагов, голоса, знака.
Виктор Морозов, растянувшись на лавке у печи, спал чутко, его высокая фигура, чуть сгорбленная, казалась высеченной из камня. Седые волосы, выбившиеся из-под шапки, блестели в отблесках углей, а серые глаза, закрытые, всё равно хранили напряжение, как у часового, готового вскочить по первому сигналу. Его рука, лежащая на груди, была сжата в кулак, и даже во сне он казался готовым к действию. Николай Тихонов, аккуратно укрытый одеялом, спал тихо, его бледное лицо, сосредоточенное даже во сне, было скрыто тенью очков, лежащих рядом. Римма, с её строгим пучком тёмных волос, дышала ровно, но её брови, слегка нахмуренные, выдавали тревогу, которая не отпускала даже в забытьи.
Павел Орлов, сидевший у окна, не спал. Его худое лицо, с острыми скулами, было напряжённым, а тёмные глаза, глубоко посаженные, смотрели в темноту за стеклом, где снег и ветер сливались в белую мглу. Он сжимал «Справочник коротковолновика», его пальцы, тонкие и дрожащие, теребили страницы, а дыхание, прерывистое и быстрое, выдавал страх, который он не решался озвучить. Шорох за окном — то ли снег оседал, то ли кто-то прошёл — заставил его вздрогнуть, и он сильнее прижался к стене, словно изба могла защитить его от того, что ждало снаружи.
Дмитрий Волков, сидевший у печи, не спал вовсе. Его массивная фигура, подсвеченная багровым светом, казалась частью этой избы — твёрдой, неподвижной, выкованной из прошлого. Шрам на его щеке, длинный и неровный, блестел в отблесках огня, а тёмные глаза, цепкие и внимательные, следили за комнатой, за окном, за тенями. Он прислушивался к звукам — к вою ветра, к лаю собак, к скрипу половиц, который мог быть просто ворчанием старого дома, а мог быть чем-то ещё. Его мысли, тяжёлые и молчаливые, кружились вокруг завтрашнего дня, но он не говорил о них, лишь сжимал кулак, когда очередной шорох за окном казался слишком близким.
Изба скрипела, будто жаловалась на ветер, что бился в её стены. Половицы вздыхали под невидимым весом, а занавеска, отделявшая сени, колыхалась, то ли от сквозняка, то ли от шагов хозяйки, что не показывалась с ужина. Лай собак, далёкий, но резкий, вплетался в вой ветра, и этот звук, надрывный и тревожный, будил в спящих смутные образы — лес, снег, тени, что следят из темноты. Даже те, кто спал, ворочались, их дыхание становилось неровным, а лица, подсвеченные углями, дёргались, как от кошмаров, которые Ивдель вплетал в их сны.