Лена, всё ещё глядя в потолок, шептала строки из «Таёжных зорь», но они путались, растворяясь в вое ветра: «Костёр горит, и снег искрится...» Её пальцы сжали книгу сильнее, и она закрыла глаза, пытаясь уйти в сон, но образ тайги, холодной и равнодушной, стоял перед ней, как тень за окном. Павел, прижавшись к стене, повторял про себя сигнал SOS — три точки, три тире, три точки — но знал, что здесь, в этой избе, никто не услышит. Виктор, чутко спящий, вздрогнул, когда скрипнула дверь сеней, но не проснулся, его кулак сжался сильнее. Дмитрий, неподвижный, как скала, лишь перевёл взгляд на окно, где тьма, казалось, шевелилась, живой и хищной.
Ночь в чужом доме была неспокойной, полной звуков, что не давали забыть: они на краю мира, и утро, что ждало их, принесёт не только новый день, но и шаг в тайгу, где тени станут гуще, а тишина — громче. Изба дышала, скрипела, гудела, а группа, спящая или пытающаяся уснуть, чувствовала, как Ивдель вплетает свои тревоги в их сердца, готовя их к тому, что лежало впереди.
Утро в Ивделе прокралось в избу, как незваный гость, холодное и неумолимое, пробираясь сквозь щели в бревенчатых стенах. Печка, угасшая за ночь, оставила лишь слабый жар, и комната, ещё вчера тёплая, теперь дышала морозом, от которого пар вырывался изо рта, клубясь в тусклом свете. Бревенчатые стены, потемневшие от времени, покрылись тонким инеем у окон, где морозные узоры на стёклах переплетались, как кружево, вытканное самой зимой. За окном Ивдель просыпался медленно: серое небо, тяжёлое, как свинец, нависало над заснеженной улицей, где сугробы, наметённые за ночь, искрились в редких лучах солнца, пробивавшихся сквозь тучи. Лай собак, резкий и далёкий, вплетался в скрип снега под чьими-то ранними шагами, а ветер, ослабевший к утру, всё ещё шептал, цепляясь за покосившиеся заборы.
Топчаны, скрипящие под весом спящих, начали оживать. Виктор Морозов проснулся первым, его высокая фигура, чуть сгорбленная, поднялась с лавки у печи. Его обветренное лицо, изрезанное морщинами, было суровым, но серые глаза, цепкие и внимательные, уже горели деловитой собранностью. Седые волосы, выбившиеся из-под шапки, блестели в слабом свете, а дыхание, вырываясь паром, растворялось в холодном воздухе. Он кашлянул, растирая руки, и громко сказал, его голос, низкий и твёрдый, разрезал тишину:
— Подъём, товарищи! Утро не ждёт, и тайга тоже.
Аня Петрова, свернувшаяся калачиком на топчане, застонала, её рыжие кудри, растрепавшиеся во сне, закрывали половину лица. Она приоткрыла один глаз, зелёный и сонный, и пробормотала, потирая щёки, раскрасневшиеся от холода:
— Ну и холодина... Это что, теперь каждый день так просыпаться?
— Привыкай, Петрова, — хмыкнул Сергей Белов, уже сидевший на топчане. Его широкое лицо, обветренное и красное, выражало смесь сонной лени и раздражения. Он натянул свитер, его могучие плечи натянули ткань, и выдохнул облако пара, потирая шею:
— В тайге ещё веселее будет.
Лена Белякова, сидевшая у окна, смотрела на морозные узоры, её тонкое лицо, бледное и задумчивое, казалось почти прозрачным в утреннем свете. Она прижимала к груди «Таёжные зори», её пальцы, длинные и холодные, дрожали, но не от холода, а от предчувствия. Её серые глаза, большие и глубокие, следили за улицей, где силуэты домов, едва различимые в серой дымке, казались застывшими во времени. Она тихо сказала, её голос, мягкий и чуть дрожащий, был едва слышен:
— Серое всё... Как будто солнца тут не бывает.
— Бывает, — отозвался Жора Сомов, уже копавшийся в рюкзаке. Его круглое лицо, раскрасневшееся, выражало деловитую суету, а карие глаза, обычно озорные, теперь были прищурены от холода. Он вытащил термос, встряхнул его и пробормотал:
— Только солнце тут, небось, как чай — жидкое и быстро остывает.
Николай Тихонов, аккуратно поправляя очки, встал с топчана, его бледное лицо, сосредоточенное и чуть хмурое, выражало лёгкое недовольство. Он протёр стёкла шарфом, его тонкие пальцы двигались быстро, и сказал, его голос, тихий, но твёрдый, звучал деловито:
— Надо карту проверить. И термосы наполнить. Грузовик ждать не будет.
Римма, уже стоявшая у печи, пыталась раздуть угли. Её бледное лицо, строгое и спокойное, не выдавало усталости, но тени под глазами говорили о бессонной ночи. Она поправила пучок тёмных волос и бросила, её голос, ровный и уверенный, прозвучал как команда:
— Хватит болтать, товарищи. Собирайтесь, пока хозяйка не выгнала.
Павел Орлов, сидевший у окна, не ответил. Его худое лицо, с острыми скулами, было напряжённым, а тёмные глаза, глубоко посаженные, смотрели на улицу, где редкие прохожие, закутанные в тулупы, брели сквозь сугробы. Он сжимал «Справочник коротковолновика», его пальцы, тонкие и дрожащие, теребили страницы, а дыхание, прерывистое, выдавал страх, который он пытался скрыть. Лай собак, доносившийся издалека, заставил его вздрогнуть, но он лишь сильнее прижался к стене.