Шарвийфор быстро оценила ситуацию. Натали постарается держаться подальше от дорог, и найти ее будет трудно – все окрестности заволокло дымом. Между тем рассвет разрастался лихорадочным маревом, перемешиваясь с клубами дыма, что катились вверх по холму к больнице. Мы решили разделиться. Шарвийфор поедет на машине в сторону деревни. Жорж пешком спустится с холма и будет искать вдоль трассы. А я – тоже пешком – поднимусь выше к кромке сосняка.
Когда мы выбежали на улицу, у больницы резко притормозила машина. Явился Воден. Он опустил стекло и окликнул Шарвийфор:
– Мне только что звонили из пожарной службы. Больницу эвакуируют. – Затем уставился на меня: – Какого черта ты тут делаешь?
– Потом объясню, – крикнул я и побежал.
Я то и дело спотыкался. Проселочная дорога, уводившая к лесу, была усыпана мелким камнем, гравием, сучками, корой, репейником. Дым затянул все вокруг, и знакомые ориентиры – каменная руина, лавандовая поляна, пилон – играли со мною в прятки. Неверный свет расщеплял пространство, передвигая предметы. А я все бежал и бежал. Земля и воздух постепенно смешивались, сливаясь в единую стихию. На мгновение мне показалось, будто впереди мелькнула человеческая тень, но исчезла, и я тут же усомнился, видел ли ее. Я жадно озирался, выглядывая Натали или хотя бы какой-то намек на то, что она здесь была. Внизу я видел Жоржа Наварру – он мчался к подножию холма, к оливковым рощам, к западу от трассы, но дым все прибывал, и я знал, что скоро мы друг друга потеряем.
Передо мною сгустились деревья. Я вообразил, как в глубине их прячется жар, разрастается, будто ядерный гриб. Пламени еще не видно, но вверху, над кронами, грязным дыханием леса метался дым, извергая смрад. И вдруг метрах в ста перед собой, на фоне деревьев я боковым зрением различил силуэт, что мелькнул и исчез. Кровь стучала в висках, я надсадно хрипел. На мгновение весь мир словно накренился.
– Натали! – завопил я. Легкие сжало спазмом, и я закашлялся. Перемешиваясь с черной пылью, на меня клубами пыхал дым. – Вернись!
Из-за деревьев снова показалась женская фигурка. Натали. Даже отсюда я видел рельеф ее испуганного лица, совершенный овал, словно вырезанный из белой бумаги, воплощение чудовищной невинности. Любовь, отвращение, ненависть, жалость тошнотой подкатили к горлу. То было мгновение вечности, шаткая доля секунды, когда преклонение обнимает тебя и тут же улетает, рассыпаясь на хаос, гнев, ненависть, ярость: желание раздавить и обнять, любить и уничтожить. Вот что делает с нами предательство. Сталкивает лбами веру и неверие. Показывает, как бессмысленна любовь, когда объект ее холоден и беспощаден, не более чем машина для выживания.
Она меня заметила. Повернулась. И побежала.
Меня еще вело от снотворного, дым застилал глаза, а я бежал, спотыкаясь, стараясь не упустить из виду ее светлое платье, что гигантской бабочкой порхало меж деревьев. Это существо более всего на свете я хотел теперь наказать, стереть в пыль, изничтожить. Да – и спасти. Спасти от нее самой, от огня, от моей собственной ярости. Дотянуться до нее, простить ее. Понять. Любой мужчина испытывал хоть однажды эту всеразрушающую тягу понять.
Кажется, я рыдал. Потом надо мною смутно застрекотал вертолет, но в черном круговороте дыма его было не разглядеть, да и кричать не имело смысла. Я бежал, оступаясь и падая, царапая лицо и руки. Подбежал к тому месту, где она ринулась в лес. Я знал, что догоню ее. Решила рискнуть, кинулась туда, где пожар? Думала оторваться, думала, я испугаюсь? Не на того напала. Я настигну ее, даже если мне придется подойти к преисподней вплотную. Мне не важно, умру я или нет, это детали: я всего лишь маленькое никчемное пятнышко на лике огромного мира.
Теперь я видел пламя. Оно выстреливало из-за деревьев, струилось лентами вдоль горизонта, словно кто-то опрокинул огромную канистру рокового оранжевого зла. На мгновение я снова заметил ее. Она выскочила из-за деревьев, увидела, что я не отстаю, и рванула дальше в лес – ее словно всосало жаром.
Я прыгнул вслед за нею в самое марево, меня словно что-то жалило изнутри, что-то смертоносное и зоркое. Жар больно ударил в лицо, я плевался и махал руками, но шел. Сущее самоубийство, но меня подхлестывало мое помешательство.
Такое не могло кончиться добром. Мое тело каждой клеткой своей просило повернуть обратно и спасаться, позвать кого-нибудь на подмогу, или пусть лес разбирается с ней сам, но я шел и шел на ее крик. Почему я не бросил ее? Почему брел дальше как одержимый, отчаянно всхлипывая, отирая рукавом глаза, которые слезились от едкого дыма?