Хотя, чему удивляться? Вон рядом сидит, совершенно неземная женщина и со спокойной улыбкой смотрит на спящего. Раз не волнуется, значит так и надо, и странная неживая и немертвая змея, еще миг назад присосавшаяся к сгибу локтя мужчины, а теперь извивающаяся в когтистых лапах – это тоже так и надо. Тем более что дыхание уже меняется, все больше становясь похожим на дыхание просыпающегося…
Ну и ладушки. Здравствуйте мои ненаглядные… но ушки, столь понравившиеся ему в прошлое знакомство, в этот раз его не заметили вообще – они грустно висели на две стороны, не проявляя ни малейшего желания поиграть, у них явно было какое-то горе.
Это было странно – сама девушка была спокойна и сосредоточена, она что-то считала про себя, ухватившись за запястье обтянутое тонкой кожей, и убитой горем она точно не была. Ветер даже ощутимо дунул ей в лицо, качнув пучки вибрис над громадными зелеными глазищами, но и тут не был замечен.
Ветер на миг задумался. Несмотря на легкость и переменчивость, его опыту и мудрости могли бы позавидовать многие, он помнил даже те времена, когда пирамиды были молодыми и островерхими, да что там – он помнил когда молодыми и островерхими были горы! В такой памяти не могло не найтись подобного случая. И правда, ничего уникального в случившемся не было, просто с толку сбивала необычность этой пары, а так все ясно и понятно – двуногие поругались!
Ветер почувствовал, как внутри него, пока еще маленьким водоворотиком, закрутился гнев – да что же вам неймется! И так живете меньше огонька на свече – дунул и нет вас, так еще и тратите этот неуловимый миг жизни на пустые ссоры. Живите да радуйтесь! Зачем вы ставите свои заблуждения, еще более непостоянные чем вы сами, выше бесценного дара неизвестно за какие заслуги данного вам Всевышним – возможности прожить этот миг не в одиночестве…
Тут его отвлекла девушка, она приподняла веки и бросила солнечный зайчик в глаза спящего. Причем зайчик этот появился не от солнца, а из рукояти странного ножа, который она держала в лапе. Или все же руке?
А дыхание тем временем стало прерывистым и мужчина, с хрипом вздохнув, открыл глаза. Разумеется, первое что он увидел – был взгляд громадных зеленых глаз спокойно и по-доброму приветствующий его. От этого взгляда ему, очевидно, стало стыдно и он попытался сначала отвернутся, но потом все же нашел смелость что-то сказать. Ни того ни другого толком не вышло – шея почти не слушалась, а пересохшее горло не хотело издавать звуки, но девушка пришла ему на помощь – аккуратно приподняв голову она поднесла к губам горлышко глиняного кувшина и поспешила успокоить:
- Все нормально, просто ты проспал больше трех дней, и сейчас все сильно затекло. Не надо спешить, через минуту чувствительность начнет возвращаться.
Некоторое время они были рядом молча, девушка держала его за руку, ободряюще ее пожимая время от времени. Он же неотрывно смотрел на ее лицо, и не мог узнать – те самые глаза, что раньше успевали несколько раз за миг сменить выражение, в которых всегда на дне метались огоньки, теперь излучали только доброту и покой. Неизменно… постоянно… на что бы они ни смотрели. Тут он отвлекся, потому что, наконец, смог поднять к глазам левую руку – рука выглядела ужасно, кисть была серая, в каких-то пятнах и совершенно не ощущалась.
- Ты… пришила мне руку… мумии? – Выражение ее глаз совершенно не поменялось, они так и светились добротой, хотя губы тронул намек на улыбку.
- Нет, это твоя рука, вот смотри, - двумя легкими касаниями она прочертила слегка выпущенным когтем крест на ладони, в ответ пальцы послушно дернулись, - ну вот, а теперь подумай, что надо сжать кулак… - Пальцы слегка дрогнули, вызвав новую полуулыбку.
- Видишь, это твоя рука, правда она теперь стала чуть короче правой – пришлось отрезать раздробленные кости по краям разреза…
- Я… - дальше продолжить не стало сил.
- Я понимаю: «И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя…». С левой и вовсе не стоит церемониться.
- Я согрешил…
- Да, вот только не в том, что ты подумал, - от таких слов и спокойствия, с которыми они были сказаны, становилось просто жутко и душу, еще сильней, чем приходящее в чувствительность тело, начинала терзать боль от понимания, что это сделал он.
Когда-то, очень давно, такой взгляд он видел у пожилой игуменьи и был в самое сердце поражен такой наградой за праведность – когда человеку из всех страстей даровано ощущать только спокойную радость от созерцания совершенства творения. А теперь та же разлитая вокруг благодать вызывала только смятение и чувство невосполнимой потери.