Значит – поймаю завтра рыбу и зажарю на солнце, как раз будет хорошо с кашей, надо только новой сечки надробить.
Укладывались спать поздно. Назарий у себя, мы в первой комнате - кухне и кабинете по совместительству. Я, чтобы гость не боялся, что его съедят, развела костер перед входом, хотя все зверье честно держало трехкилометровую «зону ненападения» от пещеры, последний нарушитель этого правила случился уже давненько. Правда змей и пауков, со скорпионами такие мелочи, разумеется, не интересовали, потому я положила толстую веревку несколькими петлями поперек входа. В принципе, такая мера помогает чаще от сглаза и наговора, чем от того, для чего предназначена, но вот если веревку заранее пропитать инсектицидом…
Епископ, расположившийся на «императорской» бараньей шкуре, на полную мощь излучал желания явно непозволительные смиренному слуге божьему, насколько я в этом разбираюсь, так что не удержалась от маленькой мести – устроила вечернюю разминку в виде танца, на фоне подсвеченного костром дверного проема. Приглушенное бормотание какой-то молитвы и сильное смущение послужило мне сигналом, что «с клиента достаточно». Хватит развлекаться – спать пора.
А ночью у гостя поднялась температура…
Зла не хватает, ну что - неужели сложно чуть-чуть проявлять внимание к обычаям тех, кто живет в этой земле издавна? Всего то и надо – беречься от росы, прятаться от прямых солнечных лучей и жары, и вообще избегать чудовищных перепадов температуры, свойственных местному климату.
Но делать было нечего, пришлось вытряхивать полубессознательную тушку из одежды, растирать, накрывать сверху шкурой леопарда и греть, прижимаясь животом к спине, стараясь хоть так передать свою силу и желание жить.
А это было сложно. Ведь гость явился сюда… умирать. Чувствуя все свои болячки и, вполне справедливо полагая, что они ему даны за грехи, он решил спасти хотя бы душу. Ну, или хоть ее облегчить, посмотрев напоследок, как жить надо.
Ох и наслушалась я за эту ночь, пока пыталась вязать расползающиеся линии жизни. Ладно совесть – она у тех, кого хоть краешком зацепила власть чистой не бывает, но о теле-то, кто заботиться будет? Не легкие, а сплошные шрамы, не печень – камень. Что оказалось действительно удивительно – большая часть его «грехов» была придуманныи, точнее – он сам не отличал, где грех настоящий, а где – воображаемый.
Странное противоречие заложено в стену этой веры – с одной стороны, «судить по делам», а с другой – равенство желания и действия. Так я ни в чем толком и не разберусь, но, тем не менее, хоть и медленно, но болезнь отступала. Не скажу, что моими усилиями – временами казалось, что скорее вопреки им, но стараться я все равно не переставала до самого утра, пока элементарно не вырубилась от истощения внутренних резервов.
Утром по краю дрыхнущего сознания проскользнул Назарий, полюбовался на наше лежбище – по коже скользнуло теплой и доброй волной, и вышел наружу. А проснулась я оттого, что мне было мокро – оказалось, что я во сне крепко прижала епископа к себе и теперь он тихо плачет, уткнувшись мне в плечо. И снова – от облегчения и счастья…
Ничего не понимаю. О чем и поинтересовалась, стараясь сформулировать вопрос как можно мягче. Оказалось, бедолагу всю жизнь терзал демон блуда (а то мне это за прошедшую ночь добрую сотню раз не сказали…), а тут он его взял, да и оставил. Нашел, чему радоваться, честное слово.
«Глупенький,» - шепчу, лизнув его в лоб, температура спала и вообще все прекрасно, как это не удивительно, - «ты боролся совсем не с тем демоном. Люди спят вместе совсем не потому, что одержимы блудом, а потому, что боятся того времени, когда всевластна тьма. Они просто ищут защиты друг в друге». Смотрю в его удивленные глаза и завершаю:
- Вот скажи мне – чего бояться человеку, во всем полагающемся на Бога?!
То, что я ушла, он, по-моему, даже не заметил.
Встаю в дверях, высматривая Назария, за спиной раздается удивленный вздох и, обернувшись, вижу только пламенеющие уши все остальное лицо закрыто ладонями.
- За то, что скажет Назарий, не думай. Он как тот старец, что принимал у себя монаха и монахиню и увидел их соитие – не скажет ничего, разве что подобно ему помолится за нас.
М-да, надеюсь, этого он как раз и не сделает, а то я, как та монахиня – точно прибегу назад каяться…
Потом я сидела под лучами встающего солнышка и пыталась заставить себя хоть куда-то сдвинуться, впрочем, до девятого часа было еще далеко, и заботы о хлебе насущном меня не сильно тяготили. Вот тогда-то и подошел ко мне епископ «на разговор». Момент был выбран идеально – мое уважение его учителям.