Сергей смотрел на лицо Доброги и думал о том, что Анна оказалась права. Самый обычный белый хлеб, который там, дома, был чем-то само собой разумеющимся, здесь оказался чудом. Потому что местные пекли лепёшки из грубой муки, пресные, жёсткие, часто с золой и отрубями. А то, что лежало сейчас на фаянсовой тарелке, было хлебом из другого мира. В прямом смысле.
Так совпало, что печь закончили аккурат за день до визита. Строили её долго, собирали кирпичи по дому, таща всё, что годилось. У одного нашлось пара кирпичей, у другого. Кто-то вьюшку на антресолях нашел, кто-то колосники. Сергей в процесс не вникал, видел только результат, — приземистую, чуть кривоватую, но настоящую печь.
Прогнав несколько топок, печку передали женщинам, и те тренировались до самого вечера, — меняли пропорции, пробовали разную формовку. Что-то сразу съели сами повара, но лучшие образцы отложили для дегустации, и теперь этот хлеб лежал на фаянсовой тарелке перед послом.
Пока Доброга ел — а делал он это аккуратно, с достоинством, не набрасываясь на угощение, — двое бойцов Сергея принесли небольшой сундучок и поставили на дальний конец стола. Посол покосился на него, не переставая жевать, и в его взгляде мелькнуло любопытство. Сундучок был китайский — красное дерево, покрытое глянцевым лаком, с металлическими уголками и замочком в виде драконьей головы. По бокам шла гравировка: тигры, журавли, какие-то цветы, переплетённые стеблями. Даже в двадцать первом веке такая вещь считалась красивой, а уж здесь, где не знали ни лака, ни тонкой резьбы по дереву, она выглядела как волшебство. Доброга отложил хлеб, вытер пальцы о край скатерти и уставился на сундук.
Что находится внутри, Сергей не знал. Генерал явно распорядился в последний момент и Сергей понятия не имел, что они туда положили. Он встал, подошёл, откинул замочек и открыл крышку.
Внутри, на бархатной тряпице, лежало несколько предметов.
Первым Сергей увидел зеркальце — небольшое, круглое, в металлической оправе. Для этого времени — чудо чудное, ибо отражало лицо с такой чёткостью, какая здесь была немыслима. Рядом с зеркальцем лежала лупа — стеклянная линза в пластике с ручкой. На счет этого Сергей ничего сказать не мог, но если положили, значит тоже чудесное. Дальше — две ложки и вилка из нержавейки. Простые, советские, с фабричным штампом, но отполированные до блеска. Металл, который не ржавеет, для человека, привыкшего к железным ножам, покрывающимся ржавчиной после первой же трапезы, это так же было чудом.
Отдельно, в маленьком холщовом мешочке, лежали стеклянные бусы — ярко-красные, синие, зелёные, гранёные, играющие на свету, как драгоценные камни. Ещё — кусок туалетного мыла в вощёной бумаге, издававший тонкий цветочный запах. И последним — толстая тетрадь в клетку, с белоснежной бумагой, перехваченная резинкой.
Он поднял взгляд на Доброгу. Тот смотрел на содержимое сундука и молчал. Его дружинники за спиной привстали, чтобы лучше видеть, но не решались подойти. Сергей закрыл крышку, задвинул замочек и подтолкнул сундучок к послу.
— Это дары вашему князю от нашего, — сказал он по слогам. — Пусть знает — мы умеем не только воевать.
Посол встал, снова вытер пальцы о край скатерти и махнул рукой в сторону ладьи. Тотчас четверо воинов в плащах сошли на берег и направились к столу. В руках они несли дары — так же, как и хозяева, князь готовился к встрече и хотел показать свою щедрость.
Первым на стол лёг меч в ножнах. Клинок из хорошей стали, с узким долом, сияющий на солнце. Рукоять обмотана тонкой серебряной проволокой, навершие — литое, в виде головы сокола с гранатовыми глазами. Ножны обтянуты тёмно-красной кожей, с серебряными накладками.
Рядом положили связку каких-то шкурок — десятка два, не меньше.
Следом — глиняный горшок, залитый воском.
Последним на стол лёг небольшой деревянный ларчик, а в нём — украшения: серебряные височные кольца с подвесками-уточками, бронзовая заколка — Сергей не разбирался в них, янтарные бусы и серебряный крестик на тонкой бечевке.
Доброга обвёл рукой дары и сказал — медленно, чтобы Сергей понял:
— От князя. В знак дружбы.
Сергей кивнул, принимая.
После обмена дарами Доброга снова сел за стол, положил руки перед собой и заговорил. Теперь это была не короткая посольская речь, а долгий, обстоятельный разговор — с жестами, с паузами, с повторениями. Сергей слушал, напрягая слух, и чем дальше, тем больше понимал общий смысл, хотя нюансы по-прежнему ускользали.