— А почему Византию? — спросил Горохов.
— Потому что через Византию проходит весь средиземноморский транзит, — Анна перевернула страницу. — И потому что там умеют ценить материал. В «Книге эпарха» — а это свод правил для константинопольских цехов — записаны строгие ограничения на торговлю тканями. Так вот. Первое: синтетика кислотных цветов. Неон, фуксия, электрик. У нас такой навалом — полиэстеровые футболки, куртки. В десятом веке яркий стойкий краситель — это боль. Красный добывали из кошенили или марены, синий — из индиго, жёлтый — из шафрана. Цвета такой пронзительной яркости, которые не линяют при стирке и не выгорают на солнце, не мог создать ни один мастер.
— Это как та зелёная футболка Коляна? — уточнил Дронов. — Которая светится в темноте?
— Не светится, — буркнул Колян. — Она салатовая просто.
— Именно, — Анна кивнула. — Местные воспримут это не как ткань, а как «застывший свет» или «кровь неведомого существа». Ровный цвет, впитанный в саму нить, а не нанесённый на поверхность, покажется магией. Отсутствие благородной основы — шёлка или льна — сначала смутило бы, но химическая гладкость и равномерность нити перевесили бы. Цена — выше любого шёлка, кроме императорского пурпура. Отрез на тунику — пятьдесят-восемьдесят номисм. Это десять-шестнадцать боевых коней. Император приказал бы носить такое только членам семьи.
— А что такое номисма? — спросил Лёха.
— Византийская золотая монета весом примерно четыре с половиной грамма золота. Для сравнения: корова стоила одну-две номисмы, хороший боевой конь — пять-десять, раб — три-пять. Теперь второе: мембранные ткани. Наши куртки, которые не промокают, но «дышат». В век, когда от намокания шерстяного плаща воин мог замёрзнуть насмерть, ткань, с которой вода скатывается каплями, — это артефакт уровня плаща-невидимки. Свойство «дышать» неосязаемо, но заметно: в такой куртке не преет спина. Это немедленно объявили бы государственной военной тайной. Священники крестились бы, полагая, что материя заколдована от стихий. Варяги отдали бы за такую куртку полжизни. Цена в частной продаже — двести номисм и выше. Это стоимость хорошего торгового корабля.
В комнате стало тихо. Потом присвистнул Колян.
— У меня такая куртка дома висит. Я в ней рыбу ловлю.
— Поздравляю, — усмехнулся Максимов. — Ты рыбак-миллионер. Анна, продолжайте.
— Третье: микрофибра, флис, велсофт. Пледы, мягкие кофты. Текстура — вот что поразило бы. В десятом веке даже самый тонкий шёлк не обладает такой бархатистой, «пушистой» структурой. Эту ткань назвали бы «шерстью золотого руна» или «кожей саламандры». Человек, прикоснувшись к флису, решил бы, что гладит живого зверька. Тактильный шок. Цена — тридцать-пятьдесят номисм за отрез. Из неё шили бы подкладки для королевских мантий и пелёнки для наследников престола.
— А наши прозрачные тряпки? — спросила Вера Степановна, которая тихо сидела в углу и до этого молчала. — Фатин, органза? У меня фата свадебная до сих пор в шкафу.
— Фатин, органза, сетка, — Анна кивнула. — В Византии умели делать тончайший лён и шёлковую кисею, но они были непрочны и мялись. Современная фатиноподобная ткань держит форму, упруга и может быть окрашена в совершенно неземные оттенки. Это «ткань из воздуха», «застывший туман». Принцессы сходили бы с ума от желания иметь такое покрывало. Церковь, возможно, сочла бы бесовской — за излишнюю откровенность. Цена — двадцать-сорок номисм за фату.
— Джинсы наши, — вдруг подал голос Кузнецов. — Что скажете про джинсы?
— Деним и стретч-ткани, — Анна перелистнула страницу своей тетради. — Плотный хлопок сам по себе не вызвал бы шока — в Египте и Индии знали хлопок, хотя в Европе он и был редкостью. Удивление вызвали бы три вещи. Первое: идеальная ровность окраски — настоящий индиго красил неровно. Второе: металлические заклёпки — их посчитали бы драгоценной инкрустацией, требующей работы ювелира. Третье: растяжимость. Увидев, как плотная ткань тянется и возвращается обратно, портные решили бы, что в нити вплетены жилы мифического зверя. Одна пара джинсов как готовое изделие с ювелирной фурнитурой ушла бы за десять-пятнадцать номисм — как хорошая кольчуга.
— Охренеть, — тихо сказал Колян.
— Ну и последнее, — Анна закрыла тетрадь. — Ткани с блестками, пайетками, люрексом. Византия знала золотое шитьё, когда тончайшие полоски золота накручивались на нить. Но идеально ровные, штампованные блестки с голографическим эффектом — это промышленная революция. Серебристый люрекс, не тускнеющий со временем, показался бы сплавом лунного света. Если бы этот материал удалось продать как «чешую дракона», горсть пайеток пошла бы по цене драгоценных камней. Само платье оценили бы в триста-пятьсот номисм — стоимость крупного имения с виноградниками.