Сергей и Колян поначалу наблюдали с интересом, ждали когда начнется заселение, но не дождавшись никаких подвижек, переместились на кухню. Сергей поставил на свою жестяную печурку чайник с водой. Налил немного, развёл огонь из собранных загодя из щепок и веток, и дождавшись когда закипит, разлил кипяток по двум кружкам. В каждую опустил по чайному пакетику — они были уже «женены» не раз и не два, но всё ещё отдавали цвет. Сергей прополоскал их в кипятке, покрутил нитки. Сахар у него был, но он его берёг на черный день, поэтому пили так, пустую заварку.
— Хреновый чай, — сказал Колян, отхлебнув.
— Хреновый, — согласился Сергей.
Колян покосился на балкон.
— Как думаешь, зайдут они в палатки-то до темноты?
— Зайдут. Куда денутся? Холодно ночью.
Трепались и гоняли чаи до прихода Анны. Колян, завидев её в дверях, как-то сразу засобирался — допил остатки, буркнул «ну, я пойду» и выскользнул в коридор. Сергей давно заметил: Колян её побаивался. Не то чтобы Анна была строгой — просто слишком умной, слишком правильной, слишком не его поля ягодой. При ней Колян терялся, начинал мямлить и старался слинять при первой возможности.
Анна вошла, поставила на стол свёрток с едой из общего котла — жареная рыба, кусок хлеба, какая-то зелень. Потом с торжествующим видом достала из сумки пластиковую бутылку. В бутылке плескалось что-то тёмное, густое, почти чёрное на просвет.
— Это что? — спросил Сергей, беря бутылку в руки.
— Греческое вино, — гордо ответила Анна. — На пробу взяла. Кузнецов выделил одну амфору для дегустации, я отлила.
— Полтора литра, — Сергей взвесил бутылку в руке. — Это не на пробу. Это набухаться можно.
— Ты что! — возмутилась Анна. — Мы по глоточку попробуем, остальное уберём. Это же почти артефакт. Вино десятого века. Ты понимаешь, какая это ценность?
— Ты чего Ань? Тут это просто вино, его может в прошлом году сделали, какая у него ценность? — сказал Сергей и свинтил пробку, понюхал и тут же скривился.
— Хотя пахнет оно действительно как артефакт….
Анна достала из шкафчика две чистые кружки, и он плеснул в каждую на два пальца. Вино было крайне густым, оно лениво перетекло, оставляя на стенках маслянистые следы.
— Его разводить надо, так не пьют. — сказала Анна.
— Не, мы так выпьем, не разведенное. Зачем продукт портить? Не спирт же? — возразил Сергей, и отхлебнув, скривился.
— На компот густой похоже, подсохший как бы.
— Не порть мне впечатление, дай хоть попробовать, — отмахнулась Анна.
Сергей снова поднёс кружку ко рту, зажмурился и сделал еще глоток, после чего несколько секунд сидел молча, пытаясь осознать.
Анна тем временем пыталась удержать напиток во рту. У неё перехватило дыхание. Глаза заслезились — то ли от пряностей, то ли от крепости. Она наконец проглотила и выдохнула.
— Это… это шишки с сахаром… — сказала она сипло.
— А по-моему, это глинтвейн пропавший, — Сергей отхлебнул ещё, уже осторожнее. — Но знаешь… в этом что-то есть.
Он сделал второй глоток, уже более осознанный. В груди потеплело, и изменилось ощущение от вина, теперь ему казалось это похоже на брагу, только послабже.
— Они, наверное, втюхали нам некондицию, — сказал он через минуту, разглядывая маслянистую муть на дне кружки. — Осадок видишь какой?
Анна кивнула и отпила ещё немного.
Так, — дегустируя небольшими глотками греческое вино, они просидели до темноты. Потом до полуночи. Потом до первых петухов — тот петух что привезли беженцы, заорал часа в четыре утра, разбудив половину дома. К тому моменту бутылка опустела, Анна, раскрасневшаяся, с выбившимися из хвоста волосами, рассказывала про константинопольские ипподромы и партии венетов с прасинами. Сергей, хмельной и расслабленный, ничего не понимал, но слушал, подперев голову рукой.
Спать легли когда солнце уже поднялось над морем, и проспали почти до обеда. Наверное спали бы и дольше, но помешала боль в голове. Сергей открыл глаза, и тут же пожалел об этом — в висках застучало так, будто кто-то бил молотком изнутри. Он застонал, перевернулся на бок, и содержимое желудка попросилось наружу. Такого похмелья у него не было со времён училища, когда они с пацанами выпили ящик палёного портвейна. Только на этот раз вино было не палёное, а самое что ни на есть историческое — и било так же, как, наверное, била хазарская конница: наотмашь и без жалости.
Он кое-как сполз с дивана, и держась за стену, дополз до ванной, где стояло ведро с водой. Окунул лицо, фыркнул, потёр виски мокрыми ладонями. Не помогло. Тогда он, пересиливая тошноту, добрался до своей нычки. Общий сбор лекарств давно прошёл, но он так ничего и не сдал. Лично у него никто не спрашивал, а сам он предлагать не спешил.