К вечеру тем же составом они спустились вниз, еще сверху заметив мнущегося в ожидании Божена. Сергей подошёл, остановился, поздоровался. Старик ответил и замолчал, собираясь с духом.
— Мы согласны, — сказал он наконец.
— Добро, — кивнул Сергей. — Сколько?
— Четверо. Двое сирот, и двое моих сынов.
Сергей уставился на старика. Божен выглядел лет на семьдесят, если не больше: седая борода, морщины в палец глубиной, скрюченные пальцы. Он молча прикинул: семьдесят, минус дети лет по семь-восемь, выходило, что старик зачал их в шестьдесят с лишним.
— Сколько тебе лет? — спросил он прямо.
— Полста, — ответил Божен.
Сергей моргнул. Пятьдесят. Он снова посмотрел на старика — на его узловатые руки, на выцветшие глаза, на редкие зубы, — и вдруг с пугающей ясностью понял: вот так здесь и стареют, в пятьдесят вполне можно быть глубоким стариком.
— Добро, — повторил он, отгоняя мрачные мысли.
Божен махнул рукой, и из шатра вышли четыре ребенка лет по семь-восемь, не больше. Они жались друг к другу, и остановились в нескольких шагах, не решаясь приблизиться. Двое мальчишек — белобрысые, стриженные под горшок, в длинных холщовых рубахах, перехваченных верёвками. Один постарше, с серьёзным, насупленным лицом, второй помладше, с любопытными глазами, которые он то и дело прятал. Две девчонки — одна повыше, тощая, с жидкой косичкой и цыпками на коленях, вторая совсем маленькая, круглолицая, с грязным платком на голове. Она держалась за руку мальчишки и смотрела под ноги.
Все босые. На ногах — короста и засохшая рыбья чешуя.
Говоря со стариком о детях, Сергей рассчитывал на пацанов, прекрасно зная как тут все устроено. Но не отказываться же?
— Подойдите, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягко.
Дети не двинулись. Божен подтолкнул старшего в спину, и тот, нехотя, шагнул вперёд. Остальные потянулись за ним, как гусята. Сергей присел на корточки, чтобы быть с ними вровень.
— Как тебя зовут? — спросил он старшего.
Мальчишка молчал. За него ответил Божен:
— Это Радим. Сын мой. А это — Мила, Веслава. Они сироты. И младший — Данила.
Сергей кивнул, запоминая имена. Потом поднялся, повернулся к генералу. Максимов стоял чуть поодаль и смотрел на детей с каким-то странным выражением — не то гордость, не то печаль. Он вынул трубку изо рта, хмыкнул.
— Ну, веди, — сказал он. — Первый набор.
Сергей махнул детям: за мной. И они пошли — четыре маленькие фигурки, семенящие босиком по песку, к каменной громаде, которая теперь должна была стать их домом. Он шагал медленно, приноравливаясь к их шагу, и краем глаза следил, чтобы никто не отстал. Данила, самый младший, пару раз оглянулся на шатры, но Радим, старший, тронул его за плечо и что-то шепнул — Сергей не разобрал слов, но мальчишка перестал оглядываться. У подножия тропы их ждал Магомед — он стоял, опершись на булаву, и молча кивнул, пропуская процессию. Дети, увидев его, сбились в кучку, но Сергей положил руку на плечо Радиму и подтолкнул легонько вперёд. Подъём начался.
Наверху же, когда он довёл детей, их сразу же забрали две сердобольные тётки, о сердобольности которых Сергей сделал вывод по тому, как они заохали и заахали, увидев маленьких тощих оборванцев. Детей немедленно повели мыть, переодевать и кормить, и Сергей не сомневался: с ними всё будет хорошо.
Так прошла ещё одна неделя. Из хорошего — огурец на обед. Остальное — труд, труд и ещё раз труд. Не будучи специалистом ни в чём, кроме стрельбы из автомата, а теперь — махания мечом, Сергей помогал всем подряд. Надо было копать — копал. Таскать — таскал. Держать — держал.
Когда реализовывали Коляновскую идею с колонками, Сергей копал под них ямы и траншеи для акустической трубы. По задумке колонки должны были играть не напрямую, а через сложную конструкцию из канализационных труб и каких-то тазов. И оно получилось. Когда проверяли, Сергей в полной мере ощутил — не столько ушами, сколько всем телом — вибрацию земли. Звук шёл глухой, как из колодца, но по костям бил так, что даже ему хотелось куда-нибудь убежать. Радиус действия — примерно триста метров, как раз там, где было самое удобное для подхода к девятиэтажке место.
Так же паяли прибор для показа страшных картинок на стене девятиэтажки, но пока не доделали. Сложность была в расстоянии и мощности источника — это Сергей слышал краем уха от тех, кто непосредственно занимался вопросом. Линзы не давали нужного фокуса, не хватало света, и мужики матерились, перебирая старые запчасти. Но работа потихонечку шла.
Ещё Сергей видел, как экспериментируют артиллеристы со своим новым орудием — стреломётом. Не тем что должно было метать стрелу-бревно, а другим, меньше и технологичнее. Стрелу в нём метала не тетива, а поршень, работающий на воздухе. Стрелы были не особо большие, примерно с копьё, но с учётом оперения в виде крылышек летели весьма далеко. Сергей наблюдал за испытаниями: поршень с шипением выбрасывал стрелу, та с воем уходила в степь и втыкалась в землю далеко за пределами досягаемости обычного лука. Орудие было в единственном экземпляре, потому что поршень был один, и сделать что-то подобное своими руками не представлялось возможным. Сергей не знал, от чего этот поршень, но накачивался он компрессором, запитанным от генератора. Дронов называл это «пневматический ускоритель» и мечтал поставить такой на драккар.