Владимир выслушал молча. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно постукивали по дереву. Потом он усмехнулся в бороду.
— Ты говоришь как купец, который знает цену своему товару. Но я не торгуюсь. Я предлагаю скрепить наш уговор так, как скрепляют уговоры между равными. Не кровью и не клятвами на мечах — это для воев. Я предлагаю породниться. У тебя есть дочь? Или внучка? Отдай её за моего сына — и будем единым родом. А нет дочери — так, может, есть женщина в твоём роду, которую ты хочешь выдать за князя?
Генерал покачал головой.
— У меня нет дочерей, великий князь. И внучек нет. Я здесь — как отец для всех, но родных детей Бог не дал.
Он помолчал, бросил короткий взгляд на Сергея и вдруг сказал:
— Но вот воевода. Он — моя правая рука. Ты уже знаешь его. Он спас твоего сына. Он учит твоего внука. Он сражался за нас и за тебя. И у него скоро родится сын. Если тебе нужен родственный союз — породнись с ним. Отдай какую-нибудь из своих дочерей за его сына, и это будет та же связь, что и через меня. Я слово даю.
Сергей поперхнулся воздухом. Он сидел, глядя на генерала, и не верил своим ушам. Вот так, без предупреждения, без спроса — взять и выставить его нерождённого сына — да и сына ли? Разменной монетой в большой политике? У него внутри всё напряглось. Но он смолчал. Не стал перечить, не стал вставлять слово поперёк. Потому что понимал — не время.
Владимир перевёл взгляд на Сергея и долго смотрел на него. Потом кивнул — не спеша, с тем же выражением, с каким до этого разглядывал доспех генерала. Оценивая.
— Это хорошая мысль, — произнёс он наконец. — Моя младшая дочь Предслава ещё не просватана. Если у твоего воеводы родится сын — пусть будет так. Я дам за ней хорошее приданое. И тогда мы станем одним родом.
Он протянул руку через стол. Генерал пожал её — крепко, по-мужски. Потом Владимир повернулся к Сергею и точно так же протянул руку ему. Сергей пожал княжескую ладонь, всё ещё ощущая лёгкий звон в ушах.
— Значит, договорились, — подытожил Владимир и снова взялся за кружку. — А теперь расскажи мне, князь, как твои люди делают тот красный кирпич. Я видел ваши печи. Это не простая глина. Там какая-то добавка, иначе бы он трескался. Что вы в неё кладёте?
Максимов усмехнулся, и разговор покатился дальше — уже без прежнего напряжения, как между своими. Говорили о песке и извести, о температуре обжига, о том, как рубить шахту для добычи глины. Сергей слушал вполуха, всё ещё переваривая то, что только что случилось. Его сын — ещё не рождённый, даже не названный — только что был помолвлен с княжной. И это было настолько невероятно, что он просто сидел и молча пил чай, глядя на огоньки свечей.
Князь гостил ещё три дня.
Для Сергея эти дни слились в один бесконечный, выматывающий марафон. С утра, едва рассветало, Владимир уже был на ногах — свежий, цепкий, жадный до всего, что можно посмотреть и пощупать. И Сергей, как правая рука генерала, вынужден был таскаться с ним по всем мастерским, от домны до кузницы, от кузницы до кирпичного заводика, от кирпичного заводика до дракаров.
Князь вникал во всё. Он не просто смотрел — он задавал вопросы, от которых у мастеров порой округлялись глаза. Сколько частей песка на часть извести? Почему воздух в домну подаётся снизу, а не сбоку? Как долго выдерживать кирпич в печи и при каком жаре? Сергей переводил, уточнял, сам порой лез в записи, которые ему оставляла Анна. К полудню голова гудела, ноги ныли, а князь только входил во вкус.
После обеда начиналось второе испытание — пир. Не тихие посиделки за чаем, как в первый день, а полноценный, расширенный, с дополнительными лицами. Владимир приглашал за стол своих ближних воевод — тех, что помоложе и покрепче. Генерал выставлял офицеров. Главное соревнование — кто больше выпьет.
Сергею тоже приходилось. Не много, не до дна — но постоянно. Таков был ритуал: каждый тост, каждую здравицу, каждый новый гость за столом требовал хотя бы глотка. И он глотал — вино, местную медовуху, — и к вечеру в голове стоял туман, а язык начинал заплетаться.
Финал был всегда одинаков. Дружинники князя, ещё вчера державшиеся с достоинством, к полуночи накидывались в дрова. Кто-то спал, уронив голову на стол. Кто-то мычал песни, которых никто не понимал. Один, самый молодой, пытался достать кукушку из часов, пока не рухнул на лавку. Князь пил наравне со всеми, но оставался твёрд — только глаза краснели да голос становился ниже. Рядом с ним всегда сидели двое-трое трезвых ближников, которые в рот не брали хмельного и следили за порядком. Офицеры девятиэтажки держались по-разному. Горохов напивался, но оставался весел. Дронов мрачнел и начинал чертить какие-то схемы прямо на столе, тыча пальцем в пятна от соуса. Петров аккуратно опрокидывал рюмку, «крякал», и молчаливо зыркал по сторонам. Колян, — а он тоже как-то просочился, тихо сползал под стол и спал там, свернувшись калачиком, пока его не вытаскивали за ноги.