Сергей держался до последнего, но на третью ночь сдался. Его растормошила Анна — он даже не заметил, как она вошла. Взяла за плечо, встряхнула.
— Идём.
Он поднялся, кивнул князю — Владимир махнул рукой, мол, ступай, воевода, — и, шатаясь, побрёл в их временную квартиру. Упал на лежанку, не раздеваясь, и провалился в темноту.
На четвёртый день гости отбыли.
Собирались недолго. Княжьи дружинники, мучимые похмельем, строились неровной колонной, кутаясь в плащи. Кони фыркали паром, переступали с ноги на ногу. Сергей стоял у ворот, накинув тулуп поверх кольчуги, и ждал, пока закончатся прощания.
Владимир вышел последним. Он был в том же алом плаще, но без шлема — седые волосы схвачены простым кожаным ремешком. Остановился напротив генерала, обменялся с ним короткими словами — Сергей не слышал, о чём они говорили, но видел, как оба кивнули, потом обнялись.
Уже шагнув к коню, князь неожиданно повернулся к Сергею. Подошёл вплотную — так, что стал слышен запах конского пота и дыма, въевшийся в плащ.
— Береги сына, воевода, — сказал он негромко. — Я своё слово держу.
Сергей молча кивнул. Владимир хлопнул его по плечу — тяжело, по-мужски, — и, развернувшись, пошёл к коню.
Колонна тронулась. Застучали копыта о мёрзлую землю, зазвенело железо, захлопали на ветру знамёна. Сергей стоял у ворот и смотрел им вслед, пока последний всадник не скрылся за гребнем холма. Потом медленно, не торопясь, побрёл к дому. В ушах ещё стоял гул вчерашнего пира, в висках — тупая, ноющая боль. Но на душе было спокойно.
Глава 8
Не драккар?
По заведённому уже обычаю, едва последний всадник скрылся за холмом, генерал собрал совещание. Присутствовали все те же — основной костяк, без которого не обходилось ни одно важное решение, плюс Колян, которого непонятно для чего пригласили. Тот явился притихший, с красными после вчерашнего глазами, и сел в уголке, стараясь не привлекать внимания.
Генерал был в своей обычной одежде — простой рубахе, шерстяных брюках, домашних тапочках. Доспех, ещё вчера сиявший серебром и воронёной сталью, висел в углу на специальной распорке, и при взгляде на него всё ещё захватывало дух. Но сам Максимов, без шлема и плаща, выглядел по-домашнему — усталый пожилой мужик, а не грозный правитель каменной крепости.
Он дождался, пока Вера Степановна обнесёт всех чаем. Та, как всегда молчаливая и собранная, расставила кружки, подвинула наполненную медом сахарницу и так же бесшумно удалилась на кухню. За окнами сеялся мелкий, нудный дождь. Сырость стояла такая, что даже в квартире с печью чувствовалась влажная тяжесть в воздухе. Но печь топилась исправно, гудела ровным, низким гулом, и в комнате было тепло, почти уютно.
— Ну-с, товарищи, — начал генерал, обводя всех взглядом, — хочу вам сказать спасибо. То, что мы сделали за эти дни, — это не просто дипломатия. Это работа на столетия вперёд. Если всё пойдёт как надо, наши внуки будут жить в другом мире. И в этом ваша заслуга.
Он отхлебнул чаю, помолчал.
— Особо отличившихся представлю к награде. И к внеочередному званию.
Сергей знал что генерал не шутил. Реорганизацию наметили на начало весны, решив раздать всем, от мала до велика, погоны. Детей, само собой, не включали, но каждый взрослый, каждый подросток, каждый, кто носит оружие или работает на общее благо, будет встроен в вертикаль власти.
Сергей к новым звездам не стремился, для него это давно уже было неактуально, но понимал что вариант это единственно правильный, и что других просто нет. Демократия — это, конечно, хорошо. Но не здесь и не сейчас. Здесь и сейчас нужна чёткая, армейская дисциплина. Такая чтоб без сюсюканий. Чтобы каждый знал, кому подчиняется и за кого отвечает.
Покончив с похвальбами, генерал затребовал отчёты. Выслушал Петрова — о запасах и тратах. Выслушал Дронова — о том, что вторая партия пороха почти готова, но серы по-прежнему не хватает. Почти не перебивал, только изредка кивал или хмурился.