Взять хотя бы кирпич. Сложного, по сути, ничего: глина, песок, вода, печь. Но работа сама по себе тяжёлая и нудная. Месить глину, заливать в формы, сушить, обжигать, таскать, складывать. С тем количеством народа, что занято сейчас на этом поприще, чтобы отстроить кирпичную стену вокруг городка, понадобится не год, а десятилетие. Кратно надо увеличивать, кратно. Работает десяток — ставь сотню, а то и две. Не прогадаешь.
Цемент. Сергей никогда не задумывался о том, как его производят, из чего, и всегда считал, что изобретение это века двадцатого, никак не раньше. Теперь же выяснилось что аналоги современного цемента вовсю использовались теми же римлянами. Их бетон твердел под водой и держал тысячелетиями. Да и не только римляне: греки, персы, египтяне — все знали рецепты вяжущих смесей. Так что производить цемент можно самим. Причём за счёт знаний, которых здесь ни у кого нет, получится он куда прочнее известного в этом времени. Но люди. Опять же, где их взять? Чтобы наладить нормальное производство, человек сто, не меньше. Сам он не вникал, что куда и сколько, но на совещаниях слышал предложения. Покупать рабов? Нужны деньги, нужна торговля. А как торговать, если море перекрыто, и купцы шарахаются от каждого паруса?
Размеренно макая весло в воду, Сергей так глубоко задумался, что не заметил, как расстояние до дромона сократилось до почти предельного. Вывел его из оцепенения барабан. Молоток на корме сменил ритм — теперь он не просто отбивал гребки, а вёл свою собственную, хищную мелодию. В ней не было ничего человеческого — только злая, отточенная красота, обещание скорой и неминуемой расправы. Каждый удар звенел в висках кровожадным шёпотом, песней, которую поют перед тем, как перерезать горло.
— Щиты! — рявкнул Бородин.
Те, кто не сидел на вёслах, выставили ростовые щиты. Их подняли вдоль борта, перекрывая один другим, и драккар ощетинился железной чешуёй. Вовремя: с дромона ударили лучники. Стрелы взмыли в небо, засвистели, пошли вниз — и застучали по щитам, как град по крыше. Несколько воткнулись в палубу, одна пробила край паруса. Гребцов они не доставали — те были прикрыты специально укреплённой надстройкой, низким навесом, который тянулся вдоль обоих бортов. Но палуба и все открытые части судна в несколько секунд оказались утыканы древками, и теперь драккар походил на ощетинившегося ежа.
— Пли! — рявкнул Дронов, поднеся к запалу тлеющий фитиль.
Грохнуло. Удар по ушам был такой, что Сергей аж подпрыгнул на скамье. Густое белое облако окутало нос, и сквозь него он увидел, как картечь — рубленая стальная проволока, обрезки железа, куски гвоздей — ударила в борт дромона и в людей, стоявших на палубе. Туча металла, которая смела всё на своём пути. Скутумы, шлемы, кожаные доспехи — ничто не держало. Передний ряд легионеров просто исчез, разорванный в клочья. Парус, пробитый в десятках мест, превратился в решето. В воздух взметнулись кровавые брызги, полетели щепы, и в наступившей после грохота тишине раздался вой — нечеловеческий крик ужаса. Экипаж дромона, не понимая, что произошло, видел только, как их товарищей разорвало на части без видимой причины — словно небесная кара. Гребцы побросали вёсла, легионеры кинулись в воду, топя друг друга.
— Право на борт! — гаркнул Бородин. — Живее работаем, живее!
Рулевой переложил румпель. Драккар, кренясь, прошёл вдоль самого борта дромона — так близко, что Сергей видел лица римлян, их разинутые в беззвучном крике рты, их руки, вцепившиеся в надстройки. И как только дромон оказался позади, грохнуло ещё дважды — это ударили кормовые пищали. Барабан на мгновение смолк, будто прислушиваясь к делу рук своих, а потом забил снова — уже не боевой набат, а нечто иное: торжествующее, хищное, прекрасное в своей кровожадности.
Сергей не видел результата. Но судя по тому, как завыли, — результат был.
Бородин скомандовал разворот. Молоток застучал чаще, задавая ритм еще и перезарядке — каждый удар словно подгонял руки артиллеристов, забивавших в ствол новый заряд картечи. Драккар, кренясь, описал дугу, и этот разворот тоже лёг на барабанный бой — хищный, плавный, неумолимый, как движение акулы, почуявшей кровь. Дронов сам отмерял порох, помощники работали молча, в такт ударам, а на корме уже возились с пищалями. Корабль заходил на новый круг, готовый добить подранка, и барабан пел ему славу — красивую, как смерть, и безжалостную, как сама война.
И когда он развернулся полностью и Сергей увидел, что творится на палубе дромона, он понял: сопротивления не будет. Те, кто не выбросился за борт сразу, ныряли сейчас — прыгали в воду, давя друг друга, при виде возвращающейся угрозы. Палуба была усеяна телами, кровь ручьями стекала в шпигаты, и оставшиеся в живых римляне не помышляли о бое — они просто бежали.