Сергей подскочил, бросил весло, чуть не свалив Коляна, и кинулся к Дронову.
— Отставить! Отставить огонь! Абордаж!
Он сам не знал, что с ним случилось. Его трясло. Адреналин, ещё секунду назад требовавший крови, теперь требовал другого — взять этот корабль живым. Своими руками. Он выхватил меч, потряс им над головой и заорал во всю глотку:
— На абордаж! Абордаж!
Его призыв подхватили. Колян вскочил первым, за ним — остальные гребцы, офицеры, гражданские. Десятки глоток надрывались в едином вое-крике, и Дронов, выругавшись, убрал фитиль от запала.
Драккар притёрся к дромону. Борта столкнулись с глухим стуком, доски заскрипели, и Сергей первым прыгнул на чужую палубу — прямо в лужу крови, на скользкие от неё доски. За ним, лязгая железом, полезли остальные.
Сопротивления не было. Римляне, уцелевшие после картечи, лежали ничком, вжимаясь в палубу, или стояли на коленях, воздев руки. Оружие — мечи, копья, щиты — валялось вперемешку с телами. Кто-то плакал, закрыв лицо ладонями, кто-то трясся и выл. Сергей перешагнул через труп легионера, у которого не было половины головы, и двинулся к корме, где сгрудились последние защитники — человек пять, не больше. Увидев его, они побросали мечи и упали на колени.
Он опустил клинок, огляделся. Бой был окончен.
А потом из трюма, с нижней палубы, подталкивая копьями, вывели двоих. Мужчина — высокий, сухощавый, в тунике, с аккуратной тёмной бородой. Женщина — в плаще, с распущенными волосами. Сергей узнал их сразу. Феофилакт — имя вспомнилось само собой, и Ирина. Протоспафарий собственной персоной. И его шпионка-сестра.
Феофилакт шагнул вперёд, гордо выпрямился, но руки его дрожали. Он узнал Сергея и остановился, не дойдя трёх шагов.
— Я — посол василевса, — произнёс он на славянском, но голос его звучал глухо. — Со мной сестра моя. Мы просим пощады.
Ирина молчала. Она смотрела на Сергея всё тем же цепким, изучающим взглядом, что и в прошлый раз. Но теперь в нём не было ни превосходства, ни любопытства. Только страх. Самый обычный, человеческий страх.
Сергей посмотрел на них и ничего не ответил. Потом повернулся к своим и бросил коротко:
— Этих — отдельно.
Пленных потащили к борту, а Сергей пошёл дальше.
Он увидел гребцов. Трюмные банки тянулись вдоль обоих бортов, уходя в полумрак, и на каждой сидел прикованный человек. Железные кольца охватывали щиколотки, цепи тянулись к рымам, вбитым в палубу. Десятки, нет, сотни людей — грязных, тощих, в лохмотьях, со следами побоев на спинах. Они не кричали, не молили о помощи. Просто сидели и смотрели на Сергея пустыми, мёртвыми глазами. Некоторые плакали, но молча — слёзы текли по щекам, оставляя белые дорожки на серой от грязи коже.
— Мать честная, — выдохнул кто-то за спиной. Кажется, Колян.
Сергей стоял и смотрел. На палубе, куда ни глянь, лежали тела римлян в доспехах. Кровь. Обломки оружия. А здесь, внизу, — живые, но доведённые до скотского состояния люди. И их было много. Очень много. Больше, чем он мог сосчитать с первого взгляда.
Сергей шагнул к борту, туда, где начинались гребные банки, и остановился. Он смотрел на прикованных и чувствовал, как злится. Не на римлян — на саму эту жизнь, в которой сотни людей могут сидеть на цепях, как скот, и никто не считает это неправильным.
Он набрал воздуха и заговорил — медленно, старательно выговаривая слова.
— Вы свободны. Цепи с вас снимут, как только придём на берег. Никто вас не тронет. Там, куда мы идём, рабов не держат.
Тишина. Никто не шевельнулся. Гребцы смотрели на него всё теми же пустыми глазами, и в этих глазах не было ни радости, ни надежды. Сергей видел: они не верят. Они слышали его, но не верили. Он помолчал, потом повторил, уже громче:
— Свободны. Слышите? Сво-бод-ны.
Один из гребцов — старик с седой, спутанной бородой и глубокими шрамами на плечах — медленно поднял голову. Губы его дрогнули, он что-то прошептал, но Сергей не разобрал слов. Старик перекрестился — криво, непослушной рукой, — и снова опустил голову. Остальные даже не пошевелились.
Сергей выдохнул и отвернулся. Больше он ничего не мог сделать. Пока не снимут цепи — не поверят.
На палубе тем временем кипела работа. Пленных римлян — тех, кто остался в живых, — вязали. Им стягивали руки за спиной ремнями, усаживали вдоль борта. Они не сопротивлялись. Один, молодой, с разбитым в кровь лицом, тихо молился на латыни, раскачиваясь вперёд-назад. Другой, постарше, с золотой фибулой на плаще, сидел молча, глядя в одну точку. Сергей прошёл мимо, не останавливаясь.