Степняки стихли.
В наступившей тишине было слышно, как ветер гудит в ушах, как всхрапывает Лена, как где-то далеко, на крыше девятиэтажки, хлопает на ветру флаг. Сергей отсалютовал вражескому строю мечом — медленно, с достоинством, — закинул щит на спину и развернулся, намереваясь как можно быстрее покинуть поле боя.
Но Лена опять заупрямилась.
Вместо того чтобы идти к частоколу, она закрутилась на месте, встала на дыбы, забила копытами воздух. Со стороны это выглядело так, будто всадник управляет ею, требуя нового противника. Горячий конь под храбрым воином, рвущийся в бой. Красивая картина. Вот только Сергей в этот момент крыл кобылу трёхэтажным матом, вцепившись в поводья и мечтая только об одном: чтобы эта скачка наконец закончилась.
Из строя степняков выехал ещё один всадник. Не молодой — старик, весь седой, с длинной, заплетённой в косу бородой. Когда-то он был могуч — плечи до сих пор оставались широкими, — но годы согнули спину, а глубокие морщины изрезали лицо. Он ехал шагом, не проявляя агрессии, и копьё его было опущено, а сабля оставалась в ножнах.
Старик подъехал к павшему великану. Тот лежал лицом вниз, пряча отверстие от пули во лбу — со стороны казалось, будто воин погиб от удара мечом, разрубившего горло. Старик спешился — тяжело, по-стариковски, — опустился на колени рядом с телом и несколько секунд стоял так, положив ладонь на затылок убитого. Степняки за его спиной молчали.
Потом он поднялся. Заговорил. Голос его был низким, гортанным, и Сергей не понял ни слова. Старик заметил это, махнул рукой, и из строя выехал ещё один — средних лет, в кожаной безрукавке, без оружия. Старик бросил ему короткую фразу. Тот выслушал, кивнул и обратился к Сергею на славянском. Говорил он плохо, коверкая слова, но смысл был ясен.
— Ты убил сына хана Кури. Великий воин был. Хан обещает месть. Хан хотел говорить. Теперь — нет. Теперь только война. Ты можешь идти. Обычай не позволяет мстить поединщику. Но твои люди — все, кто в крепости, — будут уничтожены.
Сергей выслушал, глядя на старика. Потом пожал плечами — мол, услышал, — и, молясь про себя, чтобы Лена снова не взбрыкнула, дёрнул поводья.
Лена послушалась. Пошла шагом, потом рысцой, а потом, почувствовав послабление, сразу галопом. Ветер ударил в лицо, и Сергей, пригнувшись к гриве, направил кобылу к частоколу. Бруствер она перепрыгнула с запасом — легко, как будто всю жизнь только этим и занималась.
И в этот миг за спиной взревели.
Низкий, утробный вой прокатился по степи, и лава пошла. Земля задрожала под копытами — сначала мелкой дрожью, потом всё сильнее, пока не превратилась в сплошной гул, от которого звенело в ушах. Сергей обернулся.
Степь ожила. Пять тысяч всадников неслись на девятиэтажку — широкой, беспорядочной волной, разлившейся от горизонта до горизонта. Косматые лошади, меховые шапки, блеск сабель, наконечники копий — всё это катилось вперёд, поднимая тучи серой пыли.
А сверху, с крыши, уже летели первые бомбы.
Камнемёты работали без остановки. Глиняные сосуды, набитые речной галькой вперемешку с угольной мякотью и селитрой, описывали высокую дугу и рушились в гущу атакующих. Там, где они падали, взметались фонтаны земли и дыма, а через секунду доносился грохот, от которого кони шарахались, вставали на дыбы, сбрасывали всадников. Зажигалки ложились чуть дальше, разливая по сухой траве оранжевые лужи пламени. Ветер подхватывал огонь, гнал его навстречу лаве, и передние ряды врезались в стену дыма и жара.
Лошади, никогда не слышавшие взрывов, сходили с ума. Они метались, сталкивались, опрокидывали друг друга. Задние напирали на передних, и уже на двухстах метрах от укреплений образовалась гигантская пробка из тел, коней и оружия. Всадники, упавшие под копыта, кричали, но их крики тонули в общем рёве.
А потом ударили пушки.
Сначала одна — та, что стояла на восточном бастионе. Потом вторая, третья, четвёртая. Ядра с визгом врезались в плотную массу, прошивая коридоры из крови и обломков. Сергей видел, как одно ядро снесло всадника вместе с конём, как второе пробило брешь в три ряда глубиной, разбросав щепу и железо. Калибр был невелик — всего шестьдесят миллиметров, — но в такой толпе каждое попадание стоило десятка жизней.
А лава всё шла. Те, кто уцелел, продолжали двигаться вперёд, перепрыгивая через убитых, и хоть с каждым шагом их оставалось всё меньше, но они шли. Сто пятьдесят метров. Сто двадцать. Сто.