Сергей видел их перекошенные злобой, обожжённые, чёрные от гари лица. Кто-то размахивал саблей, кто-то натягивал лук, хотя до укреплений ещё оставалось метров восемьдесят.
И тогда ударила картечь.
Грохнуло так, что у Сергея заложило уши. Шесть стволов рявкнули разом, выплюнув снопы рубленого металла. Картечь смела передние ряды, как метла. Люди и лошади падали, разорванные в клочья, и на месте, где только что была атакующая волна, образовались кровавые бреши. В эти бреши врезались задние, спотыкались о трупы, падали, и их давили те, кто шёл следом.
Грохот, дым, запах серы и горелого мяса — всё смешалось в один невыносимый коктейль. Лошади, потерявшие всадников, метались по полю, волоча за собой пустые стремена. Кто-то из степняков пытался развернуться, но задние ряды ещё не поняли, что атака захлебнулась, и продолжали напирать. Началось массовое бегство — но не в сторону степи, а куда глаза глядят, лишь бы подальше от грохота.
Камнемёты продолжали бить по отступающим. Зажигалки падали в гущу, поджигая траву, отрезая пути отхода. Огонь расползался по степи, и сквозь него, как тени, метались уцелевшие.
Но не все побежали.
Справа, со стороны западного склона, где частокол спускался к реке, накатывала другая волна. Тяжёлая конница — плотный клин сотни в три всадников, — обходила основное поле боя, намереваясь ударить во фланг. Они шли быстро, молча, без криков, и Сергей понял: это ударный отряд. Лучшие воины. Те, кто не побежит.
Но их уже ждали.
Каре. Шестьдесят человек — вчерашние рыбаки, отроки, почти дети, — замерли, глядя на приближающийся клин. Многие молились, губы беззвучно шевелились. У одного, совсем юного белобрысого паренька, дрожали руки, и он всё поправлял ремень щита, хотя тот был затянут до предела. Другой, постарше, с загорелым на солнце лицом, часто моргал, глядя на смерть, идущую на них стальной лавиной.
Инструктор, немолодой уже прапорщик с седыми усами, прохаживался за спинами бойцов и хриплым голосом орал:
— Держать строй, мать вашу! Щиты плотнее! Пищальники — фитили не гасить! Запомните: побежите — умрёте все. Будете стоять — умрёте не все. Стоять!
В центре каре, Сергей увидел Володю. На его шее висел большой барабан, мальчишка был бледен, но держался прямо. Он смотрел на приближающихся всадников и ждал. Рядом с ним второй барабанщик, тоже из отроков, молился скороговоркой, но когда Володя поднял палочку, он тут же взял себя в руки.
Барабан забил. Медленно, тягуче: бум… бум… бум… — и шестьдесят человек сделали шаг вперёд.
Клин приближался. Сергей видел их лица: отборные воины в добротных кольчугах, с длинными копьями и саблями. Они шли рысью, держа строй, и земля гудела под копытами их коней. Сто метров. Восемьдесят.
— Пищальники, товсь! — заорал инструктор.
Артиллеристы вскинули тяжелые трубы, уперев их в развилки подставок. Фитили тлели, и каждый пищальник молился, чтобы не дать осечку. Наводчики целились в самую гущу, в центр клина, туда, где ехали самые тяжёлые всадники.
Сорок метров. Тридцать.
— Пли!
Грохнуло. Пищали ударили почти в упор, и передние ряды клина исчезли. Лошади, пробитые картечью, рухнули, увлекая за собой всадников. Кого-то просто разорвало на куски, и кровавая взвесь осела на траву. Задние, не успев затормозить, врезались в упавших, и на мгновение атака захлебнулась.
— Первая шеренга, щиты! Вторая, копья! Заряжай! — орал инструктор.
Пищальники, обжигая руки о горячие стволы, работали как заведённые: прочистить ствол банником, засыпать порох, забить пыж, уложить картечь, прибить, снова пыж. Дым окутал каре, и в этом дыму, спотыкаясь о тела, степняки уже перестраивались.
Они отхлынули, развернулись и снова пошли. На этот раз шире, охватывая каре с двух сторон, пытаясь разорвать строй.
— Барабан, беглый! — крикнул инструктор.
Володя поднял палочку, и ритм сменился. Частые, гулкие удары, как пульс загнанного зверя. Сердце билось в такт, и шестьдесят человек, повинуясь этому ритму, перешли на бег. Каре качнулось, углы поплыли, но строй удержался. Они бежали навстречу врагу, и это было страшно — шестьдесят против трёх сотен.
И тут случилось то, чего Сергей не ожидал.
Ритм дрогнул, замирая вместе с каре, а из центра, прямо из-за спин барабанщиков, вылетели небольшие цилиндрики — три штуки, один за другим. Они описали дугу и упали перед наступающими всадниками. В следующий миг из них повалил дым. Густой, непроглядный, клубящийся, ядовито-красный, как кровь, как раскалённый уголь. Он вздымался вверх, растекался в стороны, застилая поле между каре и врагом.